Святочные истории
Шрифт:
Настенька тотчас заметила действие, производимое ею над молодым сторожем, — она начинает просить его:
— Спаси меня… ты добрый человек… Это видно по лицу твоему… Заставь о себе вечно Бога молить… Спаси.
— Что ты? Что ты? Мне жаль тебя, правду сказать, но, видно, так тебе на роду написано: за то Бог наверстает на том свете. Спасти я не в силах; как я могу?
— Убежим вместе.
— Помилуй, я хромаю, у меня пуля в ноге… двадцати шагов не пройду… сил нет, куда мне теперь
— Ну отпусти меня одну, развяжи только мои руки. Сжалься надо мной, молюся тебе.
— Но они убьют меня самого на месте, как увидят, что я изменил им и выпустил их пленницу. И так меня не любят и беспрестанно подозревают.
— Разве ты здесь недавно?
— Недавно, — они меня сманили в трактире под недобрый час, когда мне было до зла-горя и вовсе невинный шел я под суд, — теперь я опомнился; мне самому хочется оставить этот вертеп, но меня ранили в первой схватке, и я дожидаюсь, как излечится моя рана.
— О, будь моим ангелом-хранителем, ради Бога, прошу тебя.
— Рад бы, да как же?
— Послушай… вот что. Сам Бог меня надоумил… перережь мою веревку… ляг… я убегу… ты скажешь, что я освободила себе руки, толкнула тебя сзади… прибила… связала тебя, а сама убежала… они поверят… они знают меня.
— Да как?
— Как-нибудь! Сделай милость, сделай милость, они тебя не тронут. Все это похоже на правду…
— Но куда бежать тебе? догонят тотчас.
— Попытаюсь… все равно… ведь и без этого умирать мне надо. Авось Бог поможет. Христа ради. Христа ради. Господь наградит за доброе дело, может быть, и я успею помочь тебе. Друг мой…
Из глаз ее лились слезы ручьями, на лице выражалось такое страдание, в голосе слышалось такое убеждение…
И молодой человек побежден; подвергая жизнь свою опасности, он решается исполнить такую усильную просьбу: молча берет топор — но перерубить узлы неловко, они плотно завязаны на теле… надо развязывать. Женщина трепещет от радости и нетерпения, между тем как ее благодетель продевает из петлей толстые концы… вдруг слышится шум… у него опустились руки.
— Господи, они возвращаются.
— Не может быть — это, верно, упало дерево; слышишь, как ветер шумит.
— И собаки бегут к воротам. Все пропало.
— Нет — собаки играют, видишь: они таскают какую-то ветошку.
— Ах! я слышу хохот.
— Совы хохочут в лесу, — развязывай, остался один только узел, последний!
— Свистят!
— Это орел свистит. Вот и все. Ну слава Богу! Благодарю, благодарю тебя. Теперь постой, сейчас я свяжу тебе руки… хоть слабо… будто после ты их распутал… вот так… прощай! Если Бог мне поможет, я тебя не забуду. Если нет — все-таки не забуду на том свете, пред Божией Матерью… Ах, я не
— Я не знаю, меня привезли с завязанными глазами, и один раз только ночью я выезжал на разбой, где меня ранили.
— Боже мой! По крайней мере… как ты думаешь: в которой стороне город?
— Кажется, в этой…
— Прощай и молись обо мне… Да займи их здесь подольше… опорежься… ляг к забору, — прощай!..
Решительная женщина поцеловала его и изо всей мочи побежала…
— Ах! ворота заперты. Тебе нельзя их отпереть.
— Назади есть калитка, пройди через нее.
Собаки с лаем погнались было за нею, но, остановленные знакомым голосом, оставили ее в покое.
Между тем разбойники сделали свое дело, хотя и не с полным успехом. Приехав несколько поздно, они захватили только половину многолюдного обоза, из которого многие воза успели до их появления выбраться на безопасное место. Перевязав остальных ямщиков по рукам и ногам, уложив их в рытвину подле дороги, они отвели подводы в другую сторону, выбрали все, что было полегче и нужнее, навязали на своих лошадей и, поведя за собою несколько выпряженных, пустились разными дорогами к своему притону.
Уж брезжилось утро, как они стали подъезжать к воротам. Подают условный знак — ни ответу, ни привету. Стучатся — то же молчание. Еще шибче — и опять напрасно. Кричат, кличут — все без успеху. Наконец несколько человек перелезают через забор и отпирают ворота.
Нетерпеливые бросаются… на дворе нет ни сторожа, ни пленницы… огонь чуть светится… недоумение… вдруг слышат стон… идут, ищут и находят своего товарища под забором, окровавленного, охающего от боли…
— Что с тобою сделалось?.. где она?
— Ой-ой-ой! ее нет?
— Чего же ты смотрел, мошенник?
— Чего я смотрел! я только оборотился от нее и стал подгребать уголья… ой, ой… мочи нет… как она толкнула меня в огонь, ударила по шее…
— Да ведь она была связана.
— А черт ее знает, как она развязалась, окаянная. Сам бес ей, видно, помог… да отнесите меня на печь. Я прозяб.
— Куда ж она бежала?
— Она побежала в покои…
Несколько человек бросились тотчас в дом.
— Но как попал ты под забор?
— От удара лежал я без памяти… Она из дома опять прибежала ко мне… взяла да связала… да за ноги и оттащила к забору, в крапиву…
— А после что?
— В покоях нет нигде: мы перешарили все мышьи норки, — прибежали сказать разбойники.
— А после что она сделала, тебе говорят, хромой черт?
— А как мне было видеть… Я слышал только, собаки лаяли вот там… к калитке.
— Да что же, дьявол, ты не сказал этого прежде?