Святочные истории
Шрифт:
— Гей! еще вина! заповедного! отрывайте ледник, выкатывайте бочку, починайте мартовское пиво! Живей! удалей!
Так буйствовала радостная шайка, пылая мщением за погибших товарищей; несчастная жертва, обреченная на погибель, стояла одаль, потупив глаза, бледная и безмолвная, и ожидала с нетерпением конца своим мучениям. Вот кто был ее муж! вот зачем он женился на ней… Но чувство любви к злодею еще не остыло в ней: она как будто не верит самой себе и с ужасом старается отклонить мысли от этого горестного предмета… «Что будет с отцом моим, — думает она, — когда он услышит, в какой обман он попался, в чьи руки предал единственную любимую
Между тем ковши по нескольку раз обошли опьянелую шайку…
— Чего же дожидаетесь вы, братцы, — закричал один, — или за попом посылать хотите? Эй, расстрига, дьячок, благослови!
— Вот я благословлю, — загремел косматый толстый мужик с длинной бородой и заплетенною позади косою, подскочил к ней и со всего размаху хватил ее по щеке, так что она зашаталась и упала.
— Те, волосатик, — закричали прочие, грозя ему кулаками, — ты пой, а рукам воли не давай!
— Ребята! в самом деле, зевать нечего, говорите вы прежде, что делать с нею! — закричал Иван Артамонович.
— Головою об угол?
— Мало.
— Колесовать?
— Мало!
— Повесить за ногу на суку!
— Разорвать по кускам?
— Мало, мало!
— Так что же?
— Сжечь на малом огне! — закричал смеющийся изверг. — Ха! ха! ха!
— Жечь, жечь ее! Скорее дров, огня, костер!
— Братцы! пусть она сама носит на себя дрова.
— Носи же, бесова дочь! — закричали все разбойники, и ближние толкнули ее к поленнице, а другие притащили из подвала большую железную решетку.
— А нам покамест закусить давайте! Кашевар! Что есть в печи, все на стол мечи!
Разбойники на широком двору, поросшем травою, расположились полдничать; несчастная женщина под надзором троих сторожей ходила взад и вперед, согнувшись под тяжелыми ношами, а злодеи посматривали на нее с свирепым удовольствием, ругали и швыряли оглоданными мосолыгами.
Атаман сидел задумавшись, отворотясь от нее в другую сторону.
Один молодой парень подвернулся к нему и хотел развеселить.
— Об чем ты, друг наш, призадумался? За что про что ты повесил свою буйную головушку? Послушай-ка меня, слуги своего верного, как я спою тебе песенку, песенку вещую, справедливую.
Стругал стружки добрый молодец, [33] Брала стружки красна девица, Бравши стружки, на огонь клала, Все змей пекла, зелье делала. Сестра брата извести хочет: Встречала брата середи двора, Наливала чашу прежде времени, Подносила ее брату милому. — Ты пей, сестра, наперед меня. — Пила, братец, наливаючи, Тебя, братец, поздравляючи. Как канула капля коню на гриву, У добра коня грива загорается, Молодец на коне разнемогается. Сходил молодец с добра коня, Вынимал из ножен саблю острую, Сымал с сестры буйну голову: «Не сестра ты33
Стругал стружки добрый молодец… — В песне брат сжигал тело сестры на костре, а прах развеял «по чисту полю» (Там же. Т. 1. С. 192–193. № 134).
подхватили другие разбойники.
— Зажигайте костер! огневщик, чего ты зеваешь?
— Вина, вина! — кричал атаман, в котором тлилась искра сострадания к молодой жене.
Тотчас разбойник высек огню, другие надрали бересты, зажгли подтопку, и черный дым густыми облаками уж поднялся кверху… как вдруг благим матом прискакивает вестовой на замученной лошади…
— Ребята! скорее на коней! обоз едет!
— Где?
— В вечерни пошел от Полусмирного, теперь должен быть близко Волчьего врагу.
— Велик ли?
— Большущий.
— С чем?
— С овощным товаром: сахар, чай, кизлярская водка, сласти, — чего хочешь, того просишь. Добыча — разлюли. Трошка подпоил извозчиков на постоялом дворе. У всех в голове шумит, и они едут спустя рукава. Всех руками бери и делай что хочешь. Только не мешкайте! Скорее!
— Нельзя ли подождать?
— Ни-ни! как они выедут на чистое место да протрезвятся, так взятки с них будут гладки. Еще попутчик, может быть, подвернутся. Команда, слышно, из Мурома едет зачем-то в уезд. Скорее. Да что вы тут развеселились, что вам не хочется с печкой расставаться?
— Чего, брат, гостью Бог нам послал, прошеную и званую (Ба, ба! здорово, краличка! да какая же красивенькая, смазливенькая!), — так мы угостить ее хотим…
— Эва? Что вам мешает! Успеем разделаться с нею, воротясь; надолго ль там работы: окружим, наскочим, закричим, цап-царап — и дома.
— И то, — подхватили другие, — все равно здесь дожидаться: дрова не разгорелись еще.
— На коней — да поедем все гурьбою, чтоб скорее порешить, — и назад, на пирушку.
— А с нею кого здесь оставить?
— Тимофея хромого: пусть стережет ее да огонь раздувает.
Разбойники побежали под навес за лошадьми, которые стояли у них готовые, оседланные и взнузданные. Иван Артамонович скрутил молодой женщине руки назад, ударив раза три по голове за то, что она воротилась, наказал строго-настрого оставленному сторожу не спускать с нее глаз, запереть ворота и дожидаться их возвращения. Лошади были выведены, оружие вынесено — кистени, сабли, ружья, рогатины; разбойники выбрали кому что было надо и, одевшись, оправясь, вооружась, сели на коней, свистнули, гаркнули и поскакали ватагами в разные стороны.
Хромой запер за ними ворота и сел к огню, смотря с сожалением на связанную женщину. В самом деле, красавица собою, в цвете лет, высокая, стройная — и в таком горестном положении, похищенная из отеческого дома, ни мужняя жена, ни девушка, во власти неистовых палачей, у костра, на котором должна чрез несколько часов погибнуть в ужасных мучениях, — она могла возбудить жалость в самом закоренелом злодее, и только месть ожесточила сердца прочих разбойников, связанных узами условного родства до такой степени, что ни в одном не раздался голос человеческого чувства.