Святая
Шрифт:
Я бы сожгла это черное платье, которое на мне надето. Я бы вышвырнула в помойку мамины красивые туфли.
Но я не могу. Это сон, а во сне действует Клара из будущего, которая едва чувствует свои ноги. Она укуталась в своем оцепенении, как в плаще, прячась, сгибаясь под тяжестью, так что каждый шаг вперед дается с усилием. Ей кажется, что она сейчас расплачется. Но не может. Ей хочется избавиться от руки Кристиана, но она не делает этого. Словно мы обе парализованы, не способны в этот момент ни на что, кроме ходьбы, дурацкой монотонной ходьбы,
К яме в земле.
К смерти. Смерти моей матери. Краем сознания я ловлю Черное крыло, его горе, выходящее за рамки его разума, открывшуюся рану в его сердце.
Мама не шутила, что вся следующая неделя будет похожа на наказание. Каждое утро Билли отвозит нас в школу. Она ведет себя, как обычно, будто ничего не случилось, но она очень внимательна.
Я предложила прогулять школу, чтобы подольше побыть с мамой, но она не желала даже слышать об этом. – Что бы сказал Стэнфорд? – шутит она.
– У тебя рак. Уверена, они бы поняли, - отвечаю я. Отличный аргумент.
Не получилось. У мамы пунктик по поводу нормальности. Вести себя, будто ничего не случилось так долго, как можешь. Это раздражает, потому что когда мы вообще были нормальными? Кажется бессмысленным претворяться, что все иначе. Но она непреклонна. Нормальные дети ходят в школу. Будем ходить и мы.
Хочу назад свою жизнь. Хочу ходить в «Подвязку» и зависать с Анжелой. Хочу ходить на ужин к Эвери субботними вечерами, целоваться с Такером на заднем крыльце. Это то, что делают нормальные люди, правда? Встречаются с друзьями? С любимыми? А еще я хочу летать. Иногда я чувствую присутствие своих крыльев, словно им хочется самостоятельно раскрыться и взмыть высоко в небо, до боли желая почувствовать несущий их ветер.
– Вот отстой, - говорит Анжела в четверг на ленче на четвертый день после аварии. Она откусывает огромный кусок от зеленого яблока и шумно его прожевывает. – Но, Клара, на тебя напал Черное Крыло. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.
– Я перестраховываюсь и жалею.
Она бросает на меня серьезный перестань-ворчать взгляд. – Ладно, лучше перестраховаться, чем умереть.
– Отличный аргумент.
– Боже, как бы мне хотелось быть там, - так громко выдыхает она, что две, проходящих мимо, приостанавливаются с видом, что случилось с Анжелой Зербино? Она пристально смотрит на них, и они уходят.
– Все самое веселое происходит без меня, - уже тише жалуется она.
– Это было весело. Поверь мне.
– Спорю, это было круто. Адреналин зашкаливает. Нервы на пределе.
– С каких это пор ты стала адреналиновой наркоманкой? – спрашиваю я. – И нет, это не было круто. А очень страшно. Надеюсь-я-не-обделаюсь, надеюсь-я-не-умру-от-страха.
– Но Черное Крыло был великолепен, правда? Он производит впечатление, когда на него смотришь? Ты видела его крылья?
– Энджи, он же не дикое животное.
– Ну, уж точно не олень, - фыркает она.
– Я не упоминала о страхе? Все то время
Вот черт.
Анжела пристально смотрит на меня: - Клара, что за кладбище?
Кажется, придется ей рассказать.
– Мой повторяющийся сон – это видение. Странный лес со ступеньками – это кладбище Аспен-Хилл. Я стою у края могилы. Сначала я думала, что умрет Такер, потому что его не было там, в видении, но оказалось, что это будет мама. – Она сжимает голову руками, словно я свожу ее с ума. – Как ты это поняла?
– Кристиан. Там похоронена его мама. К тому же, я бы выяснила это и сама. Теперь это довольно очевидно.
– Так ты рассказала Кристиану. – Она выглядит очень обиженно. – Ты рассказала Кристиану, а не мне. – Я пытаюсь придумать хорошее оправдание, вроде того, что я не хотела отвлекать ее от собственного предназначения, что не хотела ничего ей говорить, пока не буду уверена, сделать акцент на том, что какое-то время я не рассказывала этого даже маме, но все, что я могу сказать, это: - Эй, ты же была тем человеком, который убеждал меня рассказать все в первую очередь Кристиану.
– Ты не доверяешь мне? – спросила она.
Она хочет сказать что-то еще, но внезапно что-то происходит в кафетерии. Народ расходится, очевидно, от чего-то в центре. Девочка начинает плакать, и это не истеричный детский плачь, не так драматичного, как Кей в прошлом году, но толпа все равно отходит от нее. В этой патетичной фигуре я узнаю Кимбер, подружку моего брата. И Джеффри, как бесстрастная статуя рядом с ней.
– Джеффри, - между всхлипами говорит Кимбер. Она держит его за пиджак. – Ты ведь так не думаешь.
– У нас не получается, Кимбер, - говорит он, и, больше не произнося не слова, разворачивается, отталкивает ее руку, и устремляется к двери.
Я догоняю его, прежде чем он успевает уйти. – Джеффри, нельзя бросать девушку перед всеми, - шепчу я, пытаясь не привлекать еще больше внимания. – Перестань.
– Не говори мне что делать, - это все, что он говорит. И уходит.
Друзья Кимер столпились вокруг нее, сочувствующе воркуя, и посылая негодующие взгляды в сторону, где скрылся Джеффри, громко заявляя, что он просто придурок и не заслуживает ее, ему же хуже. Она ничего не отвечает. Просто сидит за столом, плечи опущены, являя собой воплощение уныния.
Я бреду к столику. – Что с ним происходит? – спрашивает Анжела. – Или ты и этого не можешь мне рассказать?
Упс. – Он не очень хорошо переживает эту историю с мамой.
– Его можно понять, - говорит она, и ее глаза вспыхивают сочувствием. – Все равно, это очень плохо. Кимбер - милая девушка. Это было немного…жестоко.
Я вспоминаю одно событие, когда мы были детьми, к нам в окно врезалась птица. Мы смотрели утренние субботние мультики, и вдруг, шлеп. Джеффри выбежал на улицу, чтобы посмотреть, что это было.