Свобода
Шрифт:
Большая часть пацанов в моей группе поступили после училищ на сварщика – их брали без экзаменов за красный диплом, а получить его в «хабзе» было легко. С ними я не общался, только с Игорем Манченко, фанатом «Алисы», «Кино» и другого «советского рока». Он довольно быстро пересадил меня с «металла» на эту музыку, и мы почти каждый день после пар ехали к нему, сидели в его комнате, заклеенной плакатами и заваленной бобинами и кассетами, слушали музыку, пили чай или пиво и разговаривали обо всем подряд.
На учебу нам было насрать – мы знали, что если «хабзайцев» не выгоняют, то и нас не выгонят тоже, и сессии мы регулярно сдавали без двоек.
Осенью девяностого года, когда все кругом говорили про «диктатуру», в институте начали выпускать
Все лето мы с Игорем тусовались у него или в центре. Когда девятнадцатого августа случился путч, мы, напившись пива, собрались идти к обкому бить стекла, но так и не добрались – вырубились на газоне в скверике, а когда проснулись, идти уже не хотелось. Через несколько дней ГКЧП рухнул, вместе с ним и Советский Союз, и БССР превратилась в независимую республику Беларусь.
Все кругом бросились «заниматься бизнесом». Мы с Игорем стали возить из Москвы пластинки – пиратских «Лед Зеппелин», «Дип Перпл» и тому подобное. Продавали мы их сначала на рынке, а потом договорились с коммерческим магазином на Ленинской и поставили там два стола. Магазин закрывался в шесть вечера, а наша «точка» работала до восьми. Зарабатывали мы неплохо, постоянно пили появившееся в магазинах бельгийское пиво в черных жестяных банках по двадцать рублей. У нас собирались местные тусовщики и тусовщицы. Одна из них, Таня по кличке Пантера, стала моей девушкой, и мы часто ночевали с ней прямо в магазине. Потом к нам пришли рэкетиры и потребовали нереальную плату. Бизнес пришлось свернуть.
К тому времени Могилев основательно мне надоел, и я решил бросить «машинку» и поступить на журфак БГУ – Белорусского госуниверситета. Конкурс был небольшой, и я поступил без труда, предъявив в качестве журналистского опыта ксерокопию интервью с Хомутским.
Общежития мне не дали, и я снимал комнату в Серебрянке, у старухи, которая гнала самогон и продавала его «клиентам» исключительно из своего подъезда. Отношения с одногруппниками не заладились: может, из-за того, что они были все на три года младше, слушали совершенно другую музыку, смотрели другие фильмы и вообще были другими. Зато возобновились контакты с Колей. Он, как и многие в РТИ, собирал телевизоры из украденных рабочими завода «Горизонт» деталей. «Ящики» получались дешевле и качественнее, чем «родные», и парни даже давали на них «гарантию». Коля признался, что зарабатывает кучу денег, которые все переводит в доллары: собирает «начальный капитал», чтобы открыть «малое предприятие». Он по-прежнему был фанатом «тяжеляка», и однажды я услышал у него альбом, не похожий на все остальное: «Nevermind» группы «Нирвана». Я переписал его на свой кассетник «Беларусь» и ближайшие несколько месяцев ничего другого не слушал.
Летом девяносто третьего года Россия объявила, что не даст Белоруссии своих новых рублей. Старые можно было обменять на белорусские. Бумажки со зверями, больше похожие на купоны, чем на деньги, стали основной и единственной валютой.
Со второго курса я начал работать в агентстве НИД – «Новости, информация, дайджест». Сначала я занимался «распространением»: ходил по фирмам, предлагая подписку на бюллетени агентства. Мне платили десять долларов в месяц, плюс полагались проценты от продаж, но их не было: никто не хотел подписываться. Потом меня взяли на должность «журналиста»: я копировал информацию из российских газет и с лент новостных агентств, выдавая ее за «эксклюзивную». Старуха, сдававшая мне комнату, умерла, ее дети собрались продать
В девяносто четвертом в Белоруссии прошли президентские выборы. В первом туре я голосовал за Шушкевича, бывшего председателя Верховного Совета и номинально главу государства с осени девяносто первого по январь девяносто четвертого. Лысый физик-ядерщик, никак себя не проявивший в качестве руководителя страны, казался мне все же симпатичнее остальных, но шансов практически не имел. Основная борьба развернулась между Вячеславом «Гнидой» Кебичем и Александром «Колхозником» Лукашенко. Действующий премьер Кебич цеплялся за «административный ресурс», но его ненавидели за «развал СССР», а на Лукашенко сделала ставку «демократическая оппозиция», надеясь со временем оттереть бывшего директора заштатного совхоза от реального управления страной. Голосовать во втором туре я не ходил. Лукашенко легко обошел Кебича и стал президентом.
Той осенью никаких признаков «новой власти» заметно не было. Разросшийся и охвативший почти весь стадион «Динамо» вещевой рынок процветал, у входа предлагали газовые баллончики, по городу на черных БМВ и «Мерседесах» ездили бандиты, газеты продолжали пугать всеобщим обнищанием и безработицей, а молодежи на все это было насрать: парни и девчонки пропивали взятые у родителей деньги, тусовалась в недавно открывшихся клубах и не думали ни про какого Лукашенко.
Изменения начались постепенно. К концу следующего года, когда вместо бело-красно-белого флага и герба «Пагони» вернули флаг и герб БССР, только без серпа и молота, стало понятно, что Белоруссия возвращается в СССР. Двадцать шестого апреля девяносто шестого года, в день десятилетия Чернобыля, Белорусский народный фронт организовал демонстрацию под политическими лозунгами. ОМОН с демонстрантами не церемонился: многих отдубасили и повязали.
Скоро агентство НИД закрылось: подписчики отвалились один за другим, им было уже не до новостей, тем более не слишком «эксклюзивных». Сдав сессию и пробездельничав два месяца в Могилеве, я нашел работу в газете «Белорусский бизнес», в отделе экономических новостей. Газета была частной и независимой, но власти считали ее оппозиционной и время от времени «наезжали», выписывая штрафы за неуплату каких-то мифических налогов. Но штрафы регулярно выплачивались, и газета продолжала выходить.
За первый месяц работы я получил почти двести долларов и впервые снял отдельную квартиру – в Шабанах, самом отдаленном районе, построенном для рабочих тракторного завода. Окна квартиры выходили на кольцевую автодорогу.
В ноябре Лукашенко провел хитрый референдум, и его президентский срок начал отсчитываться заново. Оппозиция, еще летом злорадно хихикавшая и говорившая, что Лукашенко с наступлением холодов не сможет обогреть страну, замолчала и окончательно раскололась.
У Коли к тому времени была своя фирма, торгующая компьютерами. Кроме бизнеса, его ничего не интересовало, и мы практически перестали общаться. Моим единственным приятелем был мой босс – начальник отдела экономики Влад. Мы часто бухали в офисе по полночи, выбираясь за «добавкой» в соседний круглосуточный магазин.
В декабре, на открытии первого в Минске Макдоналдса, когда люди давились, напрасно надеясь на бесплатные бигмаки, я познакомился с Ирой. Ей было двадцать два, она в тот год закончила английский факультет иняза и осталась там преподавать.
Мы встречались всю зиму и всю весну, ходили на безумные концерты в андеграундные клубы, гуляли по скользким мокрым улицам, иногда забредали в «Белсовпроф» на показы иностранных фильмов, организованные посольствами. В мае кто-то принес ей кассету «Морская» никому не известной группы «Мумий Тролль», и мы заслушали ее до дыр в ее комнате в общежитии неподалеку от Фрунзенской, на девятнадцатом этаже. Из окна открывалась панорама центра, включая тюрьму, в которой сидела бывшая главная банкирша страны.