Свирепый

Солсбери Дж. Б.

Я чувствую, как дергаются мои губы, но заставляю себя не шевелиться.

— Она любит английский, ненавидит математику и с удовольствием шьет, чему ее научила мама, чтобы та могла сама шить себе одежду.

У меня болит в груди, но я отказываюсь тереть ее перед Хадсоном и выдавать себя.

— И именно это привело меня сюда. Лиллиан хотела бы завтра взять Хейван с собой на работу, чтобы показать ей дизайн-студию Кингстона.

— Как именно Лиллиан объяснит Кингстону, кто такая Хейван?

Хадсон наклоняется вперед, положив локти на колени.

— Это то, что я хотел

тебе сказать. Мы не будем лгать. Она уже чувствует себя преданной своей мамой. Ребенку нужна честность.

Я прищуриваюсь на него.

— Ты планируешь отвезти ее к Кингстону и представить как свою... свою...

— Племянницу, да. Твою дочь.

— Нет.

— Хей...

— Ни в коем случае, блядь, нет.

Хадсон беззлобно смеется и качает головой.

— Она человек, Хейс. Живая, дышащая, почти взрослая личность. Ты не можешь спрятать ее в шкафу и притвориться, что ее не существует.

— Пошел ты.

Хадсон выдыхает так, как делает, когда разочарован, затем хлопает ладонями по бедрам и встает.

— Теперь она в нашей жизни, брат. Ты можешь запереться в своем кабинете и отрицать это, а можешь повзрослеть, взять на себя ответственность и стать частью ее жизни. В любом случае, поезд уже отошел от станции. На твоем месте я бы сел на него.

— Что... о чем ты, блядь, говоришь? Поезда и станции? Ты не можешь выставлять напоказ мою... мою...

— Дочь.

Мой разум отключается, и все слова, которые вертелись у меня на языке, растворяются, так что я просто сижу и тупо пялюсь на него.

— Лиллиан берет Хейван завтра на встречу с Кингстоном. Нам не нужно твое разрешение. Это братская вежливость — поставить тебя в известность. Если хочешь, чтобы все было по-другому, сделай это сам. — Он выходит и закрывает за собой дверь.

— Дерьмо. Твою мать, чертово дерьмо! — Я хватаю ближайший предмет и отвожу руку назад, чтобы бросить его, но замираю, когда понимаю, что это мой телефон.

Единственное, что может ухудшить мой день, это необходимость заказывать себе новый. Я кладу его на стол и смотрю на экран.

Хадсон ставит меня в безвыходное положение.

О, привет, у тебя есть дочь. У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы смириться с этим, прежде чем мы введем ее в семью. И, черт возьми, почему бы нам не включить ее в попечительский совет «Норт Индастриз», раз уж мы об этом заговорили. Уверен, Август будет рад добавить ее в свое завещание.

Черт.

— Хейс? — Голос Элли доносится из прихожей, и несколько секунд спустя я наблюдаю, как та осторожно выворачивает из-за угла в гостиную. — Что, черт возьми, здесь произошло? — Она изучает открытое пространство, рассматривая сломанную мебель, стекла и хаос. — К тебе кто-то вломился? — Элли медленно направляется ко мне, где я сижу, свесив ноги, в столовой со стаканом скотча, болтающимся в руке. — Почему здесь так темно?

Верхние лампы ярко вспыхивают, и я уворачиваюсь от их света, когда боль пронзает

мой череп.

— Извини, — говорит она и возвращает свет в тусклое положение.

Ее высокие каблуки щелкают по мраморному полу, битое стекло скрежещет. Элли переворачивает стул в столовой и ставит его прямо передо мной. Наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд, она хмурится.

— Привет.

В качестве ответа я выливаю в горло то, что осталось в моем стакане.

— Плохой день? — Она окидывает комнату взглядом, делая неверный вывод.

— Это я сделал. — Мой голос хриплый, как будто я не пользовался им уже много лет.

Ее идеальные брови удивленно взлетают вверх.

— Ты?

— М-м-м... — Я наливаю себе еще один полный бокал. — Выпьешь? — предлагаю ей.

— Спасибо. — Она отхлебывает алкоголь. — Наверное, поэтому ты мне и позвонил.

Она права.

Элли — мой единственный настоящий друг. То, что началось как деловые отношения: она была девушкой по вызову, а я нуждался в простом общении, превратилось в настоящую дружбу, за которую я настаиваю на оплате. Ее время ценно, и неважно, уделяет она мне это время как друг или как трах, я плачу ей.

Она делает большой глоток виски, затем тянется, чтобы поставить стакан на стол. Темными глазами изучает мои.

— Что я могу сделать?

Я опускаю голову.

Элли обхватывает мягкой рукой мою щеку и поднимает мое лицо к своему.

— Эй. — Большим пальцем проводит по моей нижней губе.

Я ловлю ее за запястье и отстраняю ее прикосновение.

— Не это.

Ее брови сходятся вместе.

— Нет?

Я качаю головой.

— Тогда что?

Провожу двумя руками по волосам и дергаю за пряди. Я пьян. Устал. Мне больно. И я запутался. Так чертовски запутался.

— Могу я рассказать тебе историю?

— Конечно.

Я тянусь за стаканом со скотчем, отпиваю, затем протягиваю ей.

— Тебе это понадобится.

Она берет его и кивает, устраиваясь поудобнее и ожидая, когда я выложу свои самые глубокие темные секреты, историю, которую никто не знает, кроме меня.

И вот так я рассказываю ей.

Все.

Бутылка скотча почти закончилась. Прежде чем расположиться для рассказа, мы переместились от обеденного стола к дивану, который мне удалось перевернуть и собрать обратно. Я рассказал Элли всю историю о Ванессе и Хейван.

— Я не знаю, что теперь делать. — Тру глаза, прогоняя пульсирующую головную боль. — Я не могу быть чьим-то отцом.

— Она не маленькая девочка, Хейс. — Элли слушала меня весь вечер без тени осуждения в глазах. — Она выросла и не нуждается в отце. Может, попробуешь стать ее другом?

Я перестаю тереть глаза и моргаю, чтобы рассеять туман.

— Я никогда не был хорошим другом, тебе ли не знать. — За все время, что Элли помогала мне, она редко просила меня о помощи в ответ.

Элли тихонько смеется, как будто то, что я сказал, самая глупая вещь, которую она когда-либо слышала.