Свидетель канона
Шрифт:
Через месяц выжившие немцы перекрестились, дожгли остатки партбилетов и организовали процедуру денацификации. В строгом порядке, а как же иначе. Чтобы и земные и небесные соседи видели: покаялись, исправились, накрепко впредь запомнили, и детям заповедали. Точно заповедали, вот сертификат, вот учетная книжка, вот справка.
Плутократы с большевиками почесали затылки – возможно, что и друг другу, никто не видел, ибо секретные же переговоры. И взялись лихорадочно проектировать ракеты. Ядерные ракеты. Чтобы, значит, сразу в лоб.
А то мало ли, кто там еще постучит!
…
Через десять лет планета превратилась в огромный военный лагерь. Китай раздербанили на зоны оккупации, а население этих зон поверстали в трудовые армии, а те армии выкопали под землей городов и бункеров на десятки миллионов человек, и продолжали копать.
Воздух над планетой очистился: все заводы спрятались под землю, а выхлопы тщательно фильтровали или выпускали сразу в океан, чтобы с орбиты не нашли. Африканские урановые шахты цивильно, почти без танков, делили отряды "коммандо", SAS, Осназ, отметились даже совершенно безбашенные японские десантники из Тейсинтай.
Тут очередной безвестный русский гений открыл ториевый цикл, и все кинулись в Индию: тория там разведали намного больше, чем урана.
… А как станут заряжать, всем захочется стрелять…
Рвануло в пятьдесят втором, со смертью подмявшего уже половину Европы Сталина. Рвануло сразу по всем фронтам: и с орбиталов, и с подводных лодок, и подземные заряды на стыках литосферных плит. Все, что планета готовила к приему дорогих гостей, да не донесла. Споткнулась о порог – и в брызги.
Через пару лет, когда календарь уже никто не вел, в подземельях забунтовали негры и китайцы, поперли из тоннелей к свету. К голубому кобальтовому сиянию, к веселому излучению Черенкова над затонувшими кораблями, к двухголовым телятам и мутантам-курозаврам… Вышли угнетенные негрокитайцы на свет, поглядели на планету… Скоренько помолились духам предков, развернулись и кинулись обратно, и двери за собой шкафчиком подперли.
… Стрельнуть некому его…
А от Советского Союза – как, впрочем, и США, и Бразилии, и вообще любого социального объединения крупнее тусовки рыбаков – не осталось на планете ни следа, ни памяти. Победители стирали архивы, чтобы побежденное население поскорее перековалось в правильную веру. Побежденные тоже стирали архивы, если успевали: чтобы врагу не достались. Там же все секретно, мало ли!
8
– Досекретились? – дед угрюмо засмеялся, переливая парящее варево из широкой темно-золотой чаши в такую же, только светло-серебряную. Вот не горячо ему голой рукой браться…
– Так бы о тебе весь мир знал. Жил бы себе в ноосфере. В мечте, в памяти, да хоть в анекдоте, как Анка, Петька и Василий Иванович. Есть у вас там Ероол-Гуй, многорукий бог Далайна. У него еще "Свет в окошке", как раз твой случай. Читал? Чего молчишь?
Дед всмотрелся и заржал еще обиднее:
– А тебе и кивнуть нечем. Развоплотился, не при поручике Ржевском, в конец!
Старик вздохнул, плеснул в почти незаметные контуры призрака этим своим напитком из белой чаши, пробормотал скоренько:
– Создайся
Я встал и тут же повалился на колени, ударился ладонями в холодный камень. Дыхания у старика оставалось немного даже для себя, чтобы еще и делиться им с посторонними. Но дед сразу же отхлебнул половину темно-золотой чаши, поздоровел на глазах, развернул плечи, повеял по всей пещере ветром от плаща. Тогда только сказал обычным тоном, словно бы не расставались:
– А я же тебя предупреждал: не облажайся. Историовыгибатель, мля. Пей!
В темно-золотой чаше оказалась обычная вода.
– … Сорок первый год самый сложный экзамен в программе. Тебе на что даны бессмертие и сверхмозги? Не чтобы личные счета набивать, как Лелеку и Болеку… Тьфу, Хартману и Витману. А чтобы хоть на два хода, но наперед подумать.
Старик вернулся к огню, взял арфу, провел по струнам, прислушался и вздохнул:
– Хотя… Наперед подумать, оказывается, тоже обоюдоострая штуковина. Я к Нобунаге такую девчонку посылал! Аккурат накануне того, как его Мицухиде предаст. Неделю дату вычислял, месяц темпоральные потоки согласовывал. Девчонку подобрал – вообще шедевр. Интуитивный психолог, на нее даже собаки не рычали! Спортсменка, комсомолка, наконец, просто красавица! И что вышло?
Я раскрыл рот и некоторое время сипел, сглатывал, пока не заставил гортань звучать:
– А что вышло?
Дед снова налил светлую чашу из темной. Откуда темную наливал, я не заметил. Впрочем, сон же. Какая разница!
– Вышло неудобосказуемое, – дед отхлебнул и причмокнул. Кому сон, а кому вино красное, подогретое с грецким орехом и корицей, запах чувствую.
– … Нобунага, обезъяна косоглазая, девчонку выслушал, буклетик туристический с образом Японии начала двадцать первого века прочитал внимательно, и решил: мне, значит, страна "образца две тысячи семнадцатого" нравится. А если я в завтрашнем предательстве выживу, демоны его знают, куда, значит, все повернет.
Дед взял арфу в очевидном расстройстве, загремел басовыми струнами.
– … И не стал Нобунага ничего делать, козлина азиатская. Все мои труды в нужник спустил. В чистенький японский нужник с рыбками. Дождался, значит, пока предадут его, и зарезался, падла, самурайским обычаем. Точно по учебнику истории.
– Он будущим доволен.
На мое замечание старик даже арфу отложил, повернулся всем телом:
– Если вы недовольны будущим, то чего лезете в прошлое? Почему не действуете в настоящем?
Не дождавшись ответа, покачал седой головой:
– Знаю, что боитесь. Не знаю, чего. Тюрьмы, тоски, ущерба очагу, вреда здоровью?
Я глотнул из чаши еще и понял, почему одна и та же вода когда надо живая, а когда не надо – совсем наоборот.
– Арфа, пещера… Ты Мерлин, что ли?
Дед прозвенел коротенький мотивчик, отрицательно крутанул гривой:
– Мерлин-шмерлин, какая разница? Считай, что я твой личный шандец. Кастомизированный, с тонкой настройкой и подгонкой по фигуре.