Свидетель канона
Шрифт:
Проводив хуторян взглядом, военмор побежал к танку:
– Чего копаешься, лейтенант?
Колесников, слышавший всю беседу, на грубость не обиделся: понимал, на что и почему злится матрос. Танкист распрямился, выдохнул:
– Бинты погасли, взрыва нет!
– Гранатами забросай, я прикрою.
Отбежали еще на пару шагов; лейтенант, чуть не плача, забросил в открытый люк двухкилограммовую банку РПГ-41.
– Ложись!
После взрыва, когда башня лежала на дороге сковородой, а безголовый
– Тогда я боялся вмешаться, потому что опыта не имел. Теперь я боюсь вмешаться именно потому, что представляю, как наломаю дров.
Взял свой пакет и поглядел на него с явным желанием скомкать и порвать; блики от горящего танка прыгали по толстой целлулоидной обертке. Света лейтенанту хватило, чтобы заметить напрягшиеся плечи моряка.
Матрос выпрямился, сунул пакет опять за спину, за ремень.
– Так или этак – зачем я тогда вообще нужен? Свидетель канона как свидетель убийства: все видел, но ничего не сделал?
Моряк засмеялся нехорошо, невесело, и нисколько не удивился такому смеху лейтенант Колесников: наслышался уже, насмотрелся… И всего-то за четыре дня. Очень уж не походила начавшаяся война на обещанный поход "малой кровью по чужой территории".
– Нет, порочна по самой сути эта формула бытия… – моряк встряхнулся, потянул Колесникова за рукав:
– Догоняем наших. В самом деле, у меня же одних волшебных палочек девять штук. Не считая ракет.
Ракеты дошли наутро.
Сначала испарилась рейсхканцелярия. Примерно в те же секунды – Вольфшанце, где как раз находился фюрер. Несколькими мгновениями спустя – штаб сухопутных сил в Цоссене, а потом и штаб кригсмарине, и штаб люфтваффе, и подшипниковые заводы, и дамбы на Руре, и неприметная квартирка в предместье, где заночевал Гиммлер, и еще, и еще, и еще – все, что хронотентакль нарыл в интернете будущего. По списку.
К полудню Германия осознала масштаб оплеухи, но так и не поняла, кто же это молодецки взвесил с правой. Молчали большевики, не хвастались англичане, американцы, казалось, и вовсе ничего не знали!
Дроны доползли только под вечер.
Но доползло их несколько тысяч.
Верхушку страны охватила эпидемия смертельных неудач. Взрывался бытовой газ. У машины прямо на автобане, на скорости больше ста, отлетало колесо. Самолет внезапно входил в плоский штопор. В кармане телохранителя ни с того ни с сего детонировала запасная обойма. Отказывали проверенные и только что собранные тормоза. В опробованной и трижды проверенной пище оказывался ботулотоксин. Проверяющие выживали, а Борман или Геринг нет, хотя пили все из одного бокала.
Через неделю страна тряслась в ужасе, ничего не
Выжил только Мюллер: старый полицейский пес вытащил приготовленные документы, побрился кусками, неровно, подложил в рваные ботинки нарочно подрезанные стельки, чтобы изменился рисунок походки… Вышел и пропал в миллионах немцев и фольксдойче, равно сотрясаемых ужасом.
На всех фронтах немцы прекратили стрельбу, вовсе ничего не понимая. Казалось бы – Москва рядом, только руку протяни! В котлах сотни тысяч недочеловеков, у границы захвачены десятки тонн снарядов, топлива, патронов, даже новенькие рельсы штабелями…
Но дома, за спиной, вскипает чертовщина похуже чумы! Не спасают ни карантины, ни радиопеленгаторы. Не видят концов ни гестаповские сыщики, ни абверовские умники, ни эсэсовские мясники!
А самое главное – молчат враги. Если все это дело рук большевиков или англосаксов, да пускай хоть американцев – самое время требовать и злорадствовать.
Но американцы даже прекратили сообщение с Европой, вместо помощи присылая англичанам поздравительные радиограммы. Дескать, Гитлер вас там уже не давит? Вот и отлично! Вот и сидите там, у себя. К нам не лезьте.
Потопим.
Дружба дружбой – но потопим, не спрашивая паспорта.
Черт знает, что там у вас происходит – не везите это "нечто" к нам.
Не надо.
Наконец, профессор Эйнштейн, сбежавший от строгостей расовой политики, прочитал собранные американскими службами свидетельства уцелевших, со вздохами допил остатки последнего в доме кофе и таки выдал статью с анализом траекторий ракет.
Удар наносили с орбиты. Снаружи. Из внешнего космоса. Оказывается, земляне на самом деле не одиноки во Вселенной. Настолько не одиноки, что соседям надоел шум над головой.
Вот, постучали.
Поскольку никакого иного разъяснения никто не осмелился дать, пришлось верить Эйнштейну. Сразу объяснилось гробовое молчание и большевиков и плутократов: допустим, признают они себя творцами ракетного удара, а истинный творец – там, наверху, на орбите, как в фантазиях Уэллса и статьях профессоров Оберта и Роберта, в смысле Германа и Годдарда. Глянет на эпигонов, обидится, и заровняет Москву под Берлин, под ровный слой щебенки, в котором даже камушки откалиброваны по массе.