Свидетель канона
Шрифт:
После налета русские упорно поползли к свежим окопам на бросок гранаты. Снова "тридцатьчетверки" показались между обгорелых груш, и снова заработали их трехдюймовые пушки, равных которым немцы не имели ни в одном танке. Немцы держались: все же разведка танковой дивизии не пехота восьмой волны формирования, воевать умеет. Но все понимали, что еще немного – и русские выбьют их через мост на западную сторону Иквы. А кто сбежать не успеет, просто перемешают с битым кирпичом и черноземом, вдавят в камыш непривычно-широкими траками.
Так что немцы отбивались яростно,
А к восьми часам из Ровно пришла полуторка, в которой приехал все тот же матрос Пинской флотилии, так никуда и не девшийся. Спрыгнув у поломанного танка, матрос кинулся к единственному знакомому лицу:
– Товарищ лейтенант! Полковника Живлюка где найти?
– Командир полка вон там, – лейтенант отвернулся от своего танка, где помогал менять сорванную снарядом рессору, махнул гаечным ключом в сторону рощицы. – А что же вы вернулись?
– Привез вам приказ, отходить на Земблицу.
Ивашковский уронил ключ, сел и зажмурился.
Млынув-Кружки-Муравица. Три поселка, один мост.
Четыре клетки на штабной карте. Почти незаметная точка на карте побольше.
Тринадцать танков и семьдесят похоронок одних танкистов, а сколько у пехоты, черт его знает.
Одни полные сутки.
Скажи кто лейтенанту Ивашковскому, сколько таких городов и речушек впереди до Берлина и Эльбы – танкист бы нипочем не поверил. А скажи кто, сколько впереди суток, лейтенант, пожалуй, и в зубы такого шутника бы ударил.
– Как же так, – Ивашковский попытался стереть с лица гарь и пыль, но только размазал. – Мы тут стоим крепко, нам бы еще чуть помощи, и мы их до Радзехова погоним! Здесь мы всю роту потеряли, и пехоты не меньше двух батальонов.
– Вы-то стоите, – матрос отплевался от пыли и махнул рукой в сторону, – а там, дальше, севернее Торговицы, до самого Луцка никого. Сороковой полк уже обошли и отрезали, сейчас и вас обходят. Южнее, в Дубно, тоже немцы, у вас почти за спиной. Не успеете выскочить, окружат и гусеницами раздавят, потому что патроны у вас не бесконечные и горючее тоже. Когда бы Карпезо и Рябышев не на Лопатин и Берестечко долбились поперек речек, а на Дубно вдоль шоссе ударили, то уже защемили бы немцев прочно.
– Кто? Рябышев, Рябышев… Где-то слышал…
– Восьмой мехкорпус. Карпезо – пятнадцатый. Они в Бродах сейчас.
– Вы-то откуда знаете?
– В штабе ваше донесение сдавал, сидел, слушал.
– Но как же секретность?
Матрос только рукой махнул:
– В тылу сейчас такая каша, что сам Аллах не разберет. Чуть заикнулся про машину и доставку, так меня к вам же и отправили. Фекленко сказал: "Я вчера себе гаубичный полк переподчинил, потому что мой от Новоград-Волынского никак не доползет, а тут какой-то матрос возражает?"
Помолчали. Лейтенант все пытался вытереть зудящее от пороховой гари лицо, и только размазывал грязь, и поэтому злился.
– Приказано оставить заслон и отходить ночью, – матрос договорил и тоже посмотрел в небо.
Ивашковский перевел взгляд на полуживой танк, сплюнул:
– Похоже, я знаю, кого оставят в прикрытии.
В
Лейтенант Ивашковский спал сидя, прислонившись к ленивцу. Матрос все также бесстрастно стоял за башней с биноклем, словно бы отдых ему вовсе не требовался. А может, выспался раньше – у танкистов хватало своих забот, чтобы еще за матросами режим дня проверять. Вон, вторую машину так и не смогли завести. На первой проскальзывал главный фрикцион, машина дергалась, как пьяная, заставляя экипаж биться головой о броню или наглазник прицела. Резина наглазника мягче железа, но и бьешься об нее глазом – а чем тогда смотреть на поле? Третий танк вроде бы вел себя хорошо – но и его толком перебирать времени не нашлось. Сутки боя, елозили туда-сюда то по забивающему подвеску чернозему, то по болотистым берегам, то по битому кирпичу… Там, в рессорах, наверное, черти завелись, не то, что грязь.
Механики возились до заката, когда Колесников приказом загнал их спать. Им еще по ночи вести машины через лес, а луны нет, и фары включать нельзя.
Заснуть сразу никто не смог: колотились руки, мерзко звенела сведенная спина. Видя такое, матрос пустил по кругу фляжку с хорошим, судя по вкусу, коньяком. Второй выживший лейтенант, Колесников, не возразил. Если люди не расслабятся хоть немного, то ночной марш добром не кончится.
Он и без того добром не кончился.
Настала полночь. Разбудили лейтенанта Ивашковского. Полк ушел, ушла и пехота. Уже почти час на дороге стояла непривычная тишина.
Лейтенант зевнул, почесал спину о чудом уцелевшую полку над гусеницей и молча, даже флажка не вынимая, махнул рукой.
На восток.
Потом запрыгнул на самый исправный, третий, танк.
Вторую машину дернули тросом – завелась. На звук мотора немцы вслепую кинули пару снарядов, те лопнули в поле, между руинами Млынува и опушкой.
– Боятся, гады, ночной атаки, – проворчал мехвод первого танка неслышно ни для кого больше.
Танки пошли; за башней последнего все так же маячил с биноклем военмор, стоял, как влитой – привык, видать, на качающейся палубе. Хотя где на той Припяти могло качать? Сырой лес тянулся вокруг, дорога то ныряла по выемкам, то шла чуть выше окружающей местности. Света кое-как хватало, а после урочища сделалось и вовсе просторно, видно. Только вот на восточной опушке первый танк встал окончательно.
– Машина подработалась, фрикцион совсем не берет, – механик вытер пот ушками шлемофона, мягкой подкладкой.
Второй танк объехал помеху по обочине и двинулся дальше. Мало ли, потом опять не заведется. Второму Ивашковский сразу приказал гнать без остановок, что бы ни случилось – а мы догоним…
Подали тросы с третьего танка, потащили первую машину юзом. Не лучший способ, но уж как получалось. Вокруг еще кое-как видно, а в передаче копаться темно и некогда. Если немцы догадаются, что все ушли, с них станется и погоню выслать.