Свет любви
Шрифт:
— Хорошо бы… Но кто знает?.. — задумчиво ответил Тальянов и тут же добавил с улыбкой: — У вас ведь свой превосходный транспорт…
Оказывается, Князев, прощаясь с генералом, просил у него разрешения не ждать эшелона и официальной церемонии проводов со службы, а уехать поскорее, на своем мотоцикле. Пучков доложил об этом, и Тальянов разрешил. Но Князев не уехал. И не только потому, что хотелось последний раз постоять в торжественном строю — у него были иные причины, о которых сейчас он решил умолчать…
Как только распустили строй, старшина поехал на аэродром,
Он вернулся на аэродром вместе с Мишей Пахомовым, который должен был уезжать во вторую очередь. У столовой они разошлись.
Миша пошел на стоянку, а Князев направился к домику Лены решать самый важный вопрос.
Стоянку Пахомов нашел опустевшей. Возле каждого собранного реактивного истребителя в беспорядке лежали еще брезенты, ведра, запчасти, контровочная проволока. У раскрытых капотов стояли стремянки с ключами на верхней перекладине. И вокруг — ни души. Один дежурный с карабином на плече маячил на полпути от красной линейки к рулевой дорожке. Там на поле, возле реактивного самолета, собрался весь технический люд. Дежурному, видимо, тоже хотелось пойти туда, но нельзя было, и он остановился на полпути, изредка поглядывая, не идет ли кто посторонний к самолетам.
Миша увидел издали, как сновал вокруг толпы, окружившей самолет, один из молодых механиков, как забегал он то с одной стороны крыла, то с другой. Впереди самолета стоял с флажком в руке Пучков в новом комбинезоне. Капитан Гурьянов в высотном костюме, в который некогда облачался Миша, залезал в кабину. «Верно, что-то не ладится… Вдруг не взлетит? — с беспокойством подумал Миша. — Вот дело-то будет: готовились, готовились и… не взлетит». И тут же ответил себе: «Комэск все уладит — не зря же его прислали заранее. Да и капитан Дроздов тоже учиться ездил».
Миша Пахомов протиснулся сквозь толпу механиков. Его увидел младший лейтенант Ершов и постарался подтолкнуть к самому самолету. Но Миша уперся крепко: подходить близко нельзя — сейчас запустят двигатель. Вот уже капитан Гурьянов закрывает фонарь кабины. Дроздов снимает с зеркально-сверкающего крыла зеленый коврик. Без него ходить по обшивке можно только босым. Миша видит крыло с торца, в профиль. Какое острое ребро атаки! Какой обтекаемый фюзеляж! Машина будет резать воздух, как нож. А для чего так высоко взнесли стабилизатор? Наверное, чтобы не сгорел от газа. А почему такое маленькое колесико под носом самолета? Оно не подвернется при посадке?
Захлопнулся фонарь кабины, и вдруг что-то завыло, тоненько, как комар над ухом. От хвоста самолета полетели по бетонной дорожке песчинки. Лицо Пахомова обдало жаром. Он нахлобучил пилотку и подался назад. Тоненький писк превратился в вой сирены. И вот уже за хвостом не вихри, а огненная буря. Трепещущее красное пламя лижет белые цементные плиты. Там, где на стыках плит проросла трава,
Пучков взмахнул флажком: мгновенно его комбинезон надулся, как матерчатый флюгер, фуражка слетела с головы и руку с флажком откинуло по ветру.
Машина покатилась по дорожке. Быстрее. Быстрее. Оторвалась от земли, взмыла над аэродромом и через мгновение потерялась в молочно-голубом небе…
А там, на краю аэродрома, у дороги, стояла, заламывая руки. Лена и смотрела вслед удаляющемуся мотоциклу, на котором сидела Наташенька, собравшаяся в дальний путь. Как она полюбила его… С плачем вырвалась она от матери и уехала с этим чужим, но таким родным, добрым и любящим человеком… Лене казалось, что его нельзя не любить. Он оставил городской адрес, где остановится на ночлег и будет ждать ее…
Но Лена не поехала ни в этот день, ни на второй, ни на третий. Одумается — привезет Наташку.
Николай остановился у друга и все три дня ходил с девочкой по городу, по магазинам, по скверам. Его сфотографировал какой-то репортер, и снимок был опубликован в республиканской газете. В авиагородок он не заявлялся из боязни, что Лена возмутится и начнет действовать через командование: до военкомата он еще военный. Но Лена слишком уважала его, чтобы жаловаться. Он звонил ей на аэродром, но все напрасно… А ему так хотелось услышать: «Да! Едем!..»
Он сам готовил девочке пищу, купив книжку о детском питании. Сам кормил ее, укладывал спать на диване у друга, бережно укрывал, просыпаясь по ночам. Видно, прав был Громов, говоря, что за долгие годы службы стосковался Николай по семейной жизни, по ласке ребенка…
На третий день, когда Князев появился с девочкой у ворот городского парка, его документы потребовали патрульные.
— Идемте с нами! — сказал старший. Окруженные целой толпой женщин и старушек, возмущенных тем, что патрульные задерживают даже с ребенком, они повели Князева в комендатуру. Еще издали увидев толпу, навстречу патрульным вышел военный с пистолетом на ремне. Это был Громов, помощник коменданта города.
— Что такое? — спросил он, делая вид, что не узнал Князева, и не суля ничего доброго тем, кто его задержал.
Старший доложил, в чем дело.
— Все ясно! Если я вам сказал, что надо действовать по всем правилам составленной мной инструкции, это не значит, что надо задерживать демобилизованного… Да еще и с ребенком!.. Женщины нам не простят этого. — Громов говорил громко, для публики.
— Их надо наказывать, их! — лезла к Громову какая-то старуха.
— И накажем! — Он обернулся к старшему патрульному, сказал строго: — Зайдите ко мне в девятнадцать ноль-ноль. Исполняйте свои обязанности…