Свет любви
Шрифт:
— А что второе? — торопил Ершов. Пучков улыбнулся.
— Вы, друзья, теперь уже в том возрасте, когда надо жениться.
— Не хочу учиться, хочу жениться, — как сказал бы Митрофан Фонвизина, — выпалил Еремин.
— Попадется тебе зануда, отравит всю жизнь — тогда уж будет не до смеха, — с гневным укором высказал Пучков свое выстраданное. Он не позволил бы себе говорить так резко, если б не имел на то морального права.
— А если попадется настоящая, понимающая и станет не камнем на шее, а…
— А винтовым противовесом и сразу потянет ко дну, — скороговоркой перебил
Винтовой противовес был хоть и небольшой деталью самолета, но для своих размеров крайне тяжелый.
— Смейтесь пока… А придется решать, призадумаетесь… Выбор жены — это такой вопрос, где за ошибку тоже расплачиваются разочарованием в жизни…
— Пятиминутной беседой вы от нас не отделаетесь! У нас много тем для прощального вечера. Зачем же так, на сухую?..
— Мы-то разъедемся, а стартех тут останется. Знаете, что ему будет за коллективную выпивку? Громов во все инстанции настрочит… — заступился за Пучкова Еремин.
Он не знал, что Громова в эскадрилье уже нет. Комендант училища, приезжавший как-то на комсомольское собрание, недавно был назначен комендантом гарнизона и теперь взял своего любимца к себе в помощники.
— Ты не заступайся! — Ершов оттолкнул Еремина от Пучкова. — Если, товарищ стартех, вы погнушаетесь отпраздновать с нами, как вы говорите, начало нашей новой жизни, — гидросмеси налижусь и лягу возле вашего дома… Это благодаря вам мне дали офицерское звание — пусть за вас же и отберут его. И я не пожалею. В Советском ведь Союзе живем: если демобилизуют — эти руки (механик простер к Пучкову ладони с твердыми, кое-где посбитыми пальцами) везде пригодятся… И вообще, если вы не согласитесь, мы с обиды на вас все равно напьемся…
«А что, и напьются», — подумал Пучков ; посмотрел на часы и сказал:
— Ровно в двадцать ноль-ноль ко мне. Ужин и тарелки официантки нам принесут, а насчет остального…
— Все ясно!.. — сказал Князев.
Вечером, согнувшись чуть ли не в три погибели, Князев нес на плече плоский крыльевой бензобак. В нем плескалось молодое вино, купленное в соседнем совхозе.
— Вы с ума сошли? — испуганно крикнул Пучков, поняв, в чем дело.
— Пожалуй, многовато… Давно не пили. Громов каждого обнюхивал, когда из города возвращались…
Прошло тяжелое похмелье, минула целая неделя, а эшелона демобилизованным все еще не подавали. К Пучкову обращались с вопросами:
— А что, не могут отменить демобилизацию?
— Не волнуйтесь. Командир части имеет право задержать, но не дольше двух месяцев…
— На два месяца? — удивились даже те, кто прослужил добрых пять или даже шесть лет.
Два месяца им казались теперь вечностью.
Надо было уже принимать у монтажников реактивные истребители, а мысли «старичков» были уже далеко — в деревнях, в поселках, в городах. Понимая это, Пучков посылал их в суточный наряд, поручал переоборудовать стоянку, — словом, давал не очень ответственную работу. Старшина Князев воспротивился этому: ему хотелось своими руками прощупать и реактивный самолет.
— А если опять будет война? — спросил он.
— Ладно. Ступай на реактивные.
Через неделю бригадир штатских монтажников, офицер, сказал Пучкову:
— Вы нам прислали и техников-офицеров, но должен сказать: машину можно доверить пока только вон тому старшине. С божьей искрой «технарь». За пару дней все освоил…
Сам прожженный «технарь», Пучков знал цену таким, как Князев, и еще задолго до объявления демобилизации пытался склонить его на сверхсрочную службу. Когда же стал формироваться новый полк и было приказано переаттестовать первых механиков на младших офицеров, Пучков аттестовал Князева не на младшего техника-лейтенанта, как других, а на звание выше.
Всем механикам присваивали офицерское звание, разумеется, с их согласия. И стоило Князеву расписаться, он стал бы офицером. Но, поколебавшись, Князев документов не подписал. Тогда принялся его уговаривать командир эскадрильи. Он намекнул, что если Князев останется на службе в качестве техника или механика-сверхсрочника, то личные взаимоотношения его с одной особой получат «желательное разрешение».
— Таких намеков мне от вас не надо! Не тревожьте Лену, — покраснел старшина и ушел курить, давая понять, что разговор окончен.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Когда Пучков возвращался со стоянки в лагерь, ему казалось, что даже стены офицерских домов и брезентовые палатки вопиют ему об измене жены. Поэтому он перебрался жить в город, к Чернову: теперь, в период переформирования, можно было приезжать на стоянку позже.
Вечерами он ходил с Черновыми в театр, в кино. В свою квартиру он не заявлялся.
И у Зины пропала уверенность, что он вернется.
Она знала, где он живет, но пойти к нему не осмеливалась: боялась Чернова, Тот никогда не восхищался ею, а теперь уж и говорить нечего. Ей казалось, что, как скажет Чернов, так Сергей и поступит. Ждать случайной встречи — не входило в ее планы. И она стала выслеживать мужа. Однажды Пучков пошел в кино один. До начала ближайшего сеанса было пять минут, но билеты еще продавали.
— Один билет в середине зала, — сказал Пучков, кладя в окошко пять рублей.
Подруга Зины, мельком взглянув сквозь окно на Сергея, улыбнулась и выхватила из-под скатерти стола тот билет, что ожидал Пучкова.
В зрительный зал Пучков вошел, когда свет был уже погашен. На экране промелькнул Кремль, набережная Москвы-реки… Найдя свой ряд, Пучков снял фуражку и стал сбоку зачесывать на лысину негустые волосы.
Место справа было пустым, а весь ряд заполнен зрителями. Пучков положил фуражку на свободный стул и поглубже уселся.
Когда журнал окончился и на экране замелькали фамилии сценариста, режиссера и артистов фильма, к Пучкову, проталкиваясь между рядами, стала приближаться невысокая женщина.