Свет любви
Шрифт:
Ей казалось, что судьба несправедлива к ней, что на ее месте любая женщина попыталась бы уйти к тому, кого любила в юности.
Зина заплакала, и слезы потекли по ее опавшим за последние дни щекам. Это были уже не те дешевые слезы, которые она проливала перед мужем у кинотеатра. Тогда она была уверена, что он легко простит. Теперь этой уверенности не было. И от сознания своего одиночества, своей отверженности на душе было тяжело, как никогда в жизни.
Позади раздался слабый гудок. Зина оглянулась. Зеленого цвета «Победа» стояла
— В город? Садитесь, Зина…
— Нет уж, спасибо! — зло усмехнулась она, медленно уходя. Майор Строгов, сделав за нею несколько нерешительных шагов, остановился. Что-то похожее на сострадание можно было прочесть в его взгляде.
«Какая она бывает злая, — подумал он. — И как хорошо, что все кончилось, не начавшись».
Он сел и уехал.
Когда дымок от машины развеялся, Зина пожалела, что не поехала. «Жди теперь часа два автобуса или голосуй на шоссе», — подумала она. Но по мере того, как «Победа» майора Строгова удалялась, на душе ее становилось покойней и чище. Пусть этот ее отказ поехать с ним будет первым шагом ее новой жизни. Она никуда не уедет. Поступит на работу и рано или поздно, но прощение у мужа все-таки вымолит. Ведь так часто он говорил о любви к людям. Она знала, что это были не только слова, так неужели он не простит ее, свою жену?
Зина вытерла слезы и быстрее пошла к полустанку.
А зеленые грузовики, ехавшие с аэродрома, все обгоняли и обгоняли ее. Какой-то военный помахал ей пилоткой. Зина видела знакомые лица женщин, сидевших в кабинах, и отворачивалась, чтобы ее не узнали…
Одна из машин, в кузове которой стояли самолетные подъемники, обогнав Зину, остановилась. Когда Зина поравнялась с ней, из кабины вышел Пучков.
— Садись! — сказал он. Зина молча села.
Через минуту шофер забрался в кузов, на подъемники, а Пучков сел за руль.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Сводный оркестр гарнизона играл торжественный марш. Солнечные лучи, отражаясь от ярких труб, скользили белыми бликами по голубой трибуне, на которой стояли генерал Тальянов, полковник Грунин, командиры полков.
Из строя на них смотрели те, кто подлежал демобилизации и кто приехал с аэродромов проводить их.
Среди провожавших «старичков» второй эскадрильи был Игорь Корнев.
Глядя на Князева, Игорь подумал, что и он уволился бы из авиации, будь живы его отец и мать…
Не в добрый час он покинул родное гнездо. Этого гнезда теперь нет, как нет его у миллионов других людей. И потому он остается на службе, чтобы недобрый час не пробил снова.
В стороне, у проходной будки, показались высокий генерал, сухощавый полковник и бородатый прямой человек без шапки, в коверкотовом дымчатом пальто — представитель республиканских властей.
Тальянов сошел с трибуны и скомандовал:
— Смир-но!
Оркестр заиграл встречный марш.
— Товарищ генерал-лейтенант! Демобилизованные…
Игорь не слушал
Полковник Грунин начал речь.
— Мы провожаем сегодня то поколение, детство которого на корню опалила война. Юными солдатами пришли вы под знамена наших полков и дивизий…
И словно откуда-то издалека Игорь увидел себя, щупленького парнишку, который с разводящим, таким же тоненьким юношей, шел в темную ветреную ночь на пост.
«Ну что вы, братики? — сказал им усатый часовой. — Мы привычные… И ночь простоим, а не два уставных часа. Идите-ка спать. Ох, как хотелось спать в годы-то ваши…»
«Не положено…» — как бы услышал Игорь свой голос…
«Чего там не положено! А ну-ка, шагом марш с поста… Попробуйте-ка не послушать часового — зелень!..»
«Да, юных жалели, посылали туда, где полегче, — припоминал Игорь. — Когда грузили бомбы, «старичок» брался за ее тяжелую голову, новичка ставил на стабилизатор».
«Где вы теперь, старые солдаты?» — тепло подумал Игорь.
Полковник Грунин продолжал:
— А после победы, после массовой демобилизации фронтовиков вся тяжесть послевоенной службы легла на ваши плечи. И отрадно видеть, что ваши молодые плечи не согнулись, а развернулись шире, стали крепче. Армия вас закалила…
С левого фланга покатилось «ура», сводный оркестр заиграл, глаза Игоря увлажнились.
«Ну вот, расчувствовался», — смущенно улыбнулся он, всматриваясь в лицо человека с бородкой, который стоял рядом с начальником политотдела. Пусть это не он; хорошо, что напомнил он Кириллыча…
Полковник Грунин говорил и об усилении боеспособности армии, и о её техническом перевооружении.
Затем он повернулся к тому, кого Игорь принял за Кириллыча, и стал хвалить демобилизованных, особенно мотористов и механиков, утверждая, что им хоть сейчас можно доверить самые сложные участки производства.
Корнев посмотрел в затылок Князеву и подумал: «Ведь и верно. Такой, как Князев, везде покажет класс…»
И вдруг заговорил человек в пальто.
Нет, это не был голос Кириллыча…
Потом командование сошло с трибуны.
Генерал Тальянов подошел к старшине Князеву, стоявшему на правом фланге, воскликнул удивленно:
— Николай Семенович! Вы не уехали?!
— Никак нет.
— Что же? Мотоцикл продали?
— Нет, товарищ генерал. Хотелось проститься с армией вот так, по всей форме, торжественно. Может, к строю-то последний раз…