Свалка историй
Шрифт:
С этими словами он, подчеркнуто вежливо откланявшись, удалился.
***
– Что это с ним?
Секретарь указал на монитор.
На экране Василий приплясывал, размахивал руками, подскакивал, кидался на стены, разве что по потолку не бегал.
– Выражает
– Другие просто плакали, – заметил секретарь. – А этому, похоже, весело. Не логично.
– Молодой человек, – строго взглянул на секретаря Сергей Петрович, – напомните мне первое правило комиссии.
– Чувства и логика не совместимы.
– Есть еще вопросы?
***
Василий ликовал. Получилось! Черт возьми, у них получилось! Немного, правда, не так триумфально, как он себе представлял в детстве. Хотя, в детстве все не так, как представляется.
После взрыва Василий оказался сначала в больнице, а потом на попечении дальних родственников. Десять благословенных вольных лет в сельской глуши. К тому времени, как контроллер добрался туда, Василий с Евсеем Гавриловичем уже начали осуществлять свой план.
– Один шанс, братка, один зыбкий, ничтожный шанс из всех шансов, что есть во Вселенной, – говорил Евсей Гаврилович. – Создать угрозу, иллюзию, заставить «поролоновых» относиться к нам серьезно.
Так возникло «Сопротивление». Настоящей его целью было собирать информацию, искать у «поролоновых» слабые места. Оказалось, есть одно. Сны. Точнее, кошмары. О демоне с тысячей лиц.
– Да уж, натворили вы… Что ты, что отец твой, – сфинксовая половина Евсея Гавриловича глядела на Василия с интересом, крокодилья – с уважением. – Нет, я конечно, не в обиде. Быть лучше, чем не быть.
***
Люди всегда относились к фантазиям не серьезно. Даже когда еще не были «поролоновыми». И очень зря. Не все фантазии, попадая в мир, растворяются в воздухе без следа. Некоторые оседают на границе с реальностью, маленькой нейтральной полосе, тонкой, словно кошачий ус. Там подавленные, покалеченные
***
– Вселенная любит гармонию, – рассуждал Евсей Гаврилович, – а вы ее грубо нарушили. Еще ей нравится веселье, и когда делают что-нибудь бесполезное в хозяйстве, но красивое. Когда от любви миры оживают. Или наоборот, умирают. А целеустремленные бесчувственные «поролоновые», наведя порядок у себя, от нечего делать полезут его наводить по всей Вселенной. Этак ей и со скуки недолго схлопнуться. По всему выходит, она дает нам шанс. Откуда я знаю? Те подопытные почему взорвались? Употребили неких веществ, и на них напало безудержное веселье. Они лопнули от смеха. Высвободившиеся эмоции метались, пока не наткнулись на твой коллектор. Я показался им забавным.
Василий соглашался. Он верил Евсею Гавриловичу, верящему в последний шанс. Но не возражал, если бы Вселенная сама все разрулила.
– Это уже план Б, – осклабился крокосфинкс, – кратковременный метеоритный дождь, например.
Василий надеялся, что до этого не дойдет.
Он не врал в своих отрывистых последних записях. Просто не говорил всей правды. «Сопротивлению», впрочем, тоже. На границе с фантазией, на нейтральной, тонкой, словно кошачий ус, полосе, участники сопротивления творили свой мир. Эфемерный, нереальный, невесомый. Идеалисты, вообразившие, будто красота может победить. Несчастные надеялись с ее помощью спасти «поролоновых» от контроллера.
Василий как-то спросил Евсея Гавриловича, почему не сказать им как есть? Что контроллер уже не просто вещество, помогающее сдерживать эмоции, а нечто большее. И красотой его не победить. Поролоновые никогда не проникнутся, ничего в их душах не шевельнется, как не перемешивай слова, звуки и краски. Потому что, принимая в себя контроллер, первое, что делает человек – начинает блевать. Его на изнанку выворачивает. Буквально. А когда он собирается в исходное состояние, то вся жизнь до контроллера ощущается далекими воспоминаниями. Слабыми, отрывочными, полустертыми. Он знает, что как-то жил и что-то делал. Только это не представляет для него ни малейшего интереса.
Конец ознакомительного фрагмента.