Сувенир

Хьюсон Пол

Энджела хихикнула. Пристально глядя на кольцо, она принялась лениво двигать его вверх-вниз через костяшку пальца. Уже три дня задержки. Сказать ему сейчас? Как? Со смешком, беззаботно вскинув голову: Извини, детка, мы дали маху… или, точнее, я дала маху; но что за беда, ведь в глубине души ты всегда хотел этого, правда? Или ничего не говорить? Попросту потихоньку улизнуть к доктору Спэрлингу после возвращения домой. (Он же не католик?) Шону знать об этом не нужно. Легко. Просто. И ничего более, сказала Фиона.

Обеспокоенная Энджела

снова выглянула в окно. Аборт вызывал у нее отвращение. Возможно, это было похмелье от ее католического воспитания. И все же мысль о том, что внушенные ей в раннем возрасте религиозные доктрины могут и по сию пору влиять на нее, была не менее отвратительна. Одно дело увлечься приятными воспоминаниями детства о мессе, и совсем другое — обнаружить, что тебе день за днем мешают принимать решения догмы, давным-давно сознательно отвергнутые и тем не менее, по непонятным причинам, действующие весьма энергично, подобно термитам под поверхностью. Она вспомнила их с Шоном приятельницу, еврейку Рут, которая упорно утверждала, будто не любит свинину попросту из-за ее вкуса. Может быть, это соответствовало истине. Может быть, нет. Может быть, Энджеле тоже просто не нравилась идея аборта? Может быть, это был эстетический выбор?

— О чем ты думала? — вдруг спросил Шон. — Вот только что?

Смущенная и расстроенная Энджела попыталась затолкать путеводитель в бардачок. Книга не влезала, и она засунула ее в кармашек на дверце.

— Да так. — Почему «только что»? Почему он спросил «только что»?

Шон глядел на нее, настойчиво ожидая ответа.

— О жизни, — хитро выкрутилась Энджела.

— О чьей жизни?

Она в задумчивости прикусила заусенец. Невероятно. Как ему это удается? Он знает! Нет, не может быть.

— У тебя бывали предчувствия? — спросила она, меняя тему разговора.

— Предчувствия? — Шон казался удивленным.

— Ну, ты понимаешь. Смутные подозрения. Такое чувство, будто вот-вот что-то случится — и оно случается.

Озадаченный Шон на минуту задумался.

— Не могу сказать, что бывали. Не знаю. Поправка. — Он усмехнулся. — Один раз у меня в школе было предчувствие, что я завалю французский. Но это, пожалуй, следует назвать догадливостью. — Он посмотрел на Энджелу. — А что? У тебя появились предчувствия?

— Не знаю. — Она уставилась на блестящую от дождя дорогу. — Может быть.

— Какие же?

— Точно не знаю.

— Нехорошие?

— Надеюсь, что нет.

Шон потянулся, взял ее руку и ободряюще сжал.

— А сны? — спросила она.

— Что — сны?

— Думаешь, в них что-то есть?

— Только то, что тебе хочется в них усмотреть.

— Они могут многое рассказать.

— О тебе самой — возможно.

Энджела прикусила губу.

— А что бы ты сказал, если бы я призналась… — Она замолчала, недоумевая, как выразиться. Тишину заполнило мерное пощелкиванье дворников. — Что сделала огромную глупость, — кое-как закончила она.

Шон обдумал ответ.

— Наверное, это зависело бы от того,

насколько глупо ты поступила. — Он хохотнул и взглянул на нее. — Хочешь меня испытать?

Энджела не отрывалась от окна, чувствуя себя крайне неуверенно. Под дождем им навстречу на запряженной осликом телеге, груженой овощами, ехала одетая в черное старуха. Когда они проезжали мимо, Энджела мельком увидела ее лицо: обветренное, коричневое и сморщенное, как грецкий орех. Старушка когда-то жила в башмаке…

— Да? — спросил Шон.

Энджела посмотрела на него. Его светло-карие глаза глядели весело, оценивающе.

— Какую же глупость ты сделала?

С оравой детишек…

Храбрость оставила Энджелу, съежилась, улетучилась, как облачко дыма. В голову хлынули оправдания и отговорки. Зачем портить хорошую поездку, редкие впечатления? Следовало подождать, отложить разговор на потом. Всегда лучше отложить. Она попыталась закрыть тему:

— Забудь. Неважно. Я вела себя глупо. — Она поискала сигарету. После вежливой паузы Шон поднял новую тему: как управляться с Вейнтраубом и его идеями.

Энджела опять ушла в себя. Она курила сигарету за сигаретой, предоставив Шону почти все время говорить самому. Только когда они пересекли Шеннон, она снова принялась болтать: о подарках, которые им предстояло накупить, о сувенирах, о тех сюрпризах и занятных вещах, какие они устроят после возвращения домой.

Когда они ехали по сырым серым улочкам Лимерика, Шон взглянул на часы и заметил, что становится поздно. Он повел машину быстрее, более сосредоточенно.

Ему хотелось попасть в Кашель засветло.

* * *

Тащить оборудование на крутой холм пришлось на себе. Это заняло почти половину утра. Мужчины нагрузились камерой с аксессуарами; Энджела с Джейни поделили между собой еду и пиво.

К десяти часам облака отступили, и они обнаружили, что день, на их счастье, выдался ясный и солнечный.

В два часа сделали перерыв на обед.

К четырем съемка завершилась.

Потом Шон решил в последний раз снять каменный крест — уж очень хорошо было освещение. Пока выстраивали план, Энджела сидела на оползающей куче каменных обломков и перечитывала свои записи. Она чувствовала усталость, однако сейчас это ощущение не было неприятным. Она оглянулась на возившихся с камерой ребят, потом выпрямилась. Камера. У нее в сумке. Вот о чем она начисто забыла. Мать никогда бы не простила ей этого.

Установив выдержку 1/16, она встала, но слишком быстро. Земля под ногами закачалась, в глаза волной плеснула тьма.

Не может быть! подумала она. Так скоро? Смешно. Она оперлась о стену и устояла.

— Энджела? — Джейни, озабоченно наблюдавшая за ней. Она остановилась, подняла упавшую камеру и подала Энджеле. — Что случилось?

Энджела поспешно села на кучу камней.

— Голова вдруг закружилась, — сказала она. И почувствовала, что ушибла лодыжку.