Суть дела
Шрифт:
— Я очень доволен состоянием Чарли и надеюсь, что мы идем на поправку... Могу вам сказать, он боец.
Вэлери сглатывает и кивает, думая о том, что лучше бы ее сыну не приходилось бороться. Лучше бы ей не приходилось бороться за него. Она устала от борьбы еще до того, как случилось это.
— А его лицо? — спрашивает она.
— Я знаю, это тяжело слышать... Но здесь мы тоже вынуждены подождать и посмотреть... Понадобится несколько дней, чтобы установить: это ожоги второй или третьей степени? Когда мы определимся с его травмами, тогда и сможем выработать план действий.
Закусив губу, Вэлери кивает. В молчании проходит несколько секунд, и Вэлери замечает у него щетину, появившуюся с прошлого вечера и бросавшую тень на его подбородок и щеки. Она задается вопросом, был ли он дома и есть ли у него свои дети.
Наконец он нарушает молчание:
—
— Хорошо, — снова кивает Вэлери.
— Мы будем неусыпно за ним наблюдать, — говорит доктор Руссо и касается ее локтя. — А вы постарайтесь поспать этой ночью.
Вэлери выдавливает улыбку.
— Я постараюсь, — говорит она и снова лжет.
Позднее, той же ночью, Вэлери лежит без сна в своем кресле-качалке и думает об отце Чарли и о том вечере, когда они встретились в захудалом баре в Кембридже, всего через несколько дней после грандиозной ссоры с Лорел. Вэлери пришла одна, понимая всю ошибочность своей затеи еще до того, как увидела его. Он сидел в углу, тоже один, курил сигарету за сигаретой и казался таким таинственным, красивым и волнующе встревоженным. Она решила, что ей требуется бездумная связь, и если шанс представится, она уйдет с этим мужчиной. В итоге Вэлери так и сделала три часа спустя, после четырех бокалов вина.
Его имя было Лайонел, но все называли его Лайон[4], что сразу должно было послужить сигналом опасности.
Он и похож был на льва — с потрясающей золотистой кожей и зелеными глазами, густой гривой курчавых волос и большими грубыми ладонями. Затем его темперамент — холодный и вялый, со вспышками гнева. И, подобно льву, он с огромным удовольствием перекладывал все житейские заботы на львицу — будь то стирка, готовка или оплата счетов. Вэлери объясняла это погруженностью Лайона в работу, но Джейсон считал, что его лень подсознательно проистекает из его ощущения собственного превосходства, типичного для красивых женщин. Даже в приступе влюбленности, когда большинство женщин ослеплены влечением, она видела правоту брата, но ей просто-напросто было все равно, а недостатки Лайона она находила неотразимыми, романтическими и очень подходящими для скульптора и художника.
— Он художник, — не раз напоминала она Джейсону, словно это автоматически извиняло все его недостатки.
Вэлери понимала, как это звучит, и знала, что Лайон был своего рода банальностью — страстный, эгоистичный художник, а она — еще большей банальностью со своей влюбленностью в него. Побывав в мастерской Лайона, она посмотрела его творения, но за работой еще не видела. Тем не менее прекрасно представляла, как он брызгает на холст красную краску резкими движениями кисти. Вдвоем они разыграли сцену с гончарным кругом из «Призрака» с Деми Мур и Патриком Суэйзи под песню из этого фильма.
— Как скажешь, — говорил Джейсон, закатывая глаза. — Просто будь осторожна.
Вэлери обещала. Но что-то в Лайоне заставляло ее отбрасывать всякую осторожность, а заодно и презервативы. Сексом они занимались везде: в его мастерской, в ее квартире, в коттедже в Вайнярде, где он сидел с собакой (которые оказались домом и собакой его бывшей пассии — поводом их первой серьезной ссоры), даже на заднем сиденье такси. Это был лучший секс в жизни Вэлери — физическое соединение, которое делало ее непобедимой, словно все становилось возможным. К сожалению, эйфория продлилась недолго, сменившись ревностью и паранойей, когда Вэлери обнаруживала духи у него на простынях, светлые волосы в душе, помаду на бокале, который он даже не потрудился убрать в посудомоечную машину. В припадке ярости она допрашивала Лайона, но в итоге верила россказням о заехавшей в гости двоюродной сестре, о преподавательнице из художественного института, о девушке, с которой он познакомился в галерее и оказавшейся, как он поклялся, лесбиянкой.
И все это время Джейсон изо всех сил старался убедить Вэлери, что Лайон не стоит ее тревог. Он был просто еще одним не очень талантливым художником, каких пруд пруди, да еще с проблемами. Вэлери соглашалась, хотела бы согласиться, но так никогда до конца и не поверила, что все это правда. С одной стороны, не настолько уж Лайон был отягощен проблемами — не страдал наркотической или алкогольной зависимостью, у него никогда не было неприятностей с законом, — а с другой, как ни печально, он обладал таки талантом — «блестящим, ясным и вызывающим», по словам критика из «Бостон феникс», написавшего рецензию на его первую
— Пондер? До какой же вычурности можно дойти?[5] — сказал Джейсон, когда Вэлери засекла Лайона целующимся с ней на улице под окнами его квартиры и в отчаянии бросилась домой, чтобы поделиться с братом новостью. — Лайон и Пондер, — продолжал Джейсон. — Они друг друга стоят, с такими-то именами.
— Я знаю, — сказала Вэлери, находя некоторое утешение в насмешке брата.
Вэлери даже улыбнулась, но не решилась поведать брату о подлинной причине разрыва. Накануне она сделала тест и узнала о своей беременности. Она не очень понимала, почему скрывает сей факт от Джейсона, из-за стыда, горя или в надежде, что это ошибка и на ее долю пришелся первый ошибочный положительный тест в истории тестов на беременность. Несколько дней спустя, когда сделанные у врача анализы крови подтвердили, что в ней развивается зародыш, Вэлери плакала и молилась о выкидыше, не в силах пойти в клинику на Коммонуэлс-авеню, где побывали некоторые из ее подруг по колледжу. Однако в глубине души она знала, что и не сможет так поступить. Вероятно, сыграло роль ее католическое воспитание, но скорее всего она просто хотела этого ребенка. Ребенка Лайона. Она неистово отрицала, что это имеет какое-то отношение к желанию вернуть его, тем не менее по-прежнему звонила ему, без конца представляя в Лайоне радикальную перемену, преображение характера.
Но он не ответил ни на один из ее звонков, вынуждая Вэлери оставлять туманные, умоляющие сообщения, которые он просто игнорировал, — даже то, где она пыталась сообщить ему что-то «действительно важное».
— Он не заслуживает, чтобы знать, — сказал Джейсон, объявив Лайона первым человеком в его жизни, которого он возненавидел.
— Но неужели ребенок не заслуживает отца? — спросила Вэлери.
— Если выбирать из двух зол — Лайон или ничего, — ребенку будет лучше без отца.
Вэлери признавала правоту брата, понимая, что от непрерывного разочарования сердце страдает больше, чем от пустоты, и все же чувствовала: скрывая от Лайона свою беременность, она поступает неправильно. А потому в один из одиноких вечеров, уже на последних месяцах, она решила позвонить ему еще раз, сделать последнюю, окончательную попытку. Но когда она набрала его номер, незнакомый мужчина с арабским акцентом проинформировал ее, что Лайон переехал в Калифорнию и адреса не оставил. Вэлери не знала, верить ли этому человеку или он заодно с Лайоном, но в любом случае она формально с ним покончила, как с Лорел и подругами в родном городе. Она ничего больше сделать не может, решила Вэлери и, на удивление, нашла утешение в этом чувстве тщетности, напоминая себе о нем во все последующие трудные моменты: когда рожала, а потом привезла Чарли домой из больницы, когда допоздна просиживала у его кроватки из-за колик и болезней ушей, когда он температурил или неудачно падал. Она напомнила себе об этом, когда Чарли наконец подрос и спросил о своем отце, — душераздирающий момент, которого Вэлери со страхом ждала каждый день жизни своего сына. Она рассказала ему подкорректированную правду, составленную заранее: его отец — талантливый художник, но ему пришлось уехать до рождения Чарли, и она не знает точно, где он сейчас. Она достала единственную имевшуюся у нее картину Лайона — небольшое абстрактное полотно, покрытое кругами, в зеленых тонах, и торжественно повесила его над кроватью Чарли. Затем она показала сыну фотографию его отца, которая у нее была, — расплывчатый любительский снимок, хранимый в старой шляпной коробке в кладовке. Она спросила Чарли, хочет ли он взять его себе, предложила вставить в рамку, но мальчик покачал головой и вернул фото в шляпную коробку.
— Он никогда тебя не видел, — сказала Вэлери, борясь со слезами. — А если бы увидел, то полюбил бы так же сильно, как я.
— Он когда-нибудь вернется? — спросил Чарли, расширив печальные, но сухие глаза.
Вэлери покачала головой и ответила:
— Нет. Он не вернется.
Чарли принял это, храбро кивнул, а Вэлери снова сказала себе, что больше ничего сделать не может, кроме как быть хорошей матерью, самой лучшей матерью, насколько это в ее силах.
Но теперь, спустя годы, глядя в больничный потолок, она сомневается в правильности своих решений. Она ловит себя на мысли, что нужно было приложить больше усилий к поискам Лайона. Жалеет, что у ее сына нет отца, что они одни.