Суть дела
Шрифт:
Вместо этого с доступной мне выдержкой я произношу:
— Руби, успокойся. Ты же знаешь, что еду мы не склеиваем.
Она смотрит на меня так, словно я изъясняюсь на суахили, вынуждая меня перевести:
— Придется тебе довольствоваться кусочками.
Столкнувшись с суровым проявлением любви, Руби переходит к оплакиванию неудавшегося тоста. Мне приходит в голову, что легче всего исправить ситуацию, самой съев этот французский тост и сделав для Руби новый, но выражение ее лица выводит из себя, и я вдруг вспоминаю советы моего педиатра, нескольких книг по воспитанию детей и моих подруг,
Приняв таким образом решение с помощью своего целлюлита, я без колебаний ставлю тарелку Руби на стол перед ней и объявляю:
— Это или ничего.
— Тогда — ничего! — восклицает Руби.
Прикусив губу, я пожимаю плечами, как бы говоря: «Можешь устраивать голодовку», — затем выхожу в гостиную, где Фрэнк спокойно и безостановочно поедает сухие хлопья «Эппл Джек», единственное, что признает в качестве завтрака. Взъерошив его мягкие волосы, я вздыхаю в телефон и говорю:
— Прости. На чем мы остановились?
— На вашей годовщине, — говорит она с надеждой, желая услышать от меня описание идеального романтического вечера, волшебную сказку, за которую она цепляется и к которой стремится.
В любой другой день мне, наверное, было бы неприятно ее разочаровывать, но, слушая нарастающие рыдания дочери и наблюдая ее попытки скатать из тоста шарик, как из пластилина «Плей-до», и таким образом доказать, что я ошибаюсь и еду можно склеить, я с удовольствием сообщаю Кейт о выезде Ника на работу в середине ужина.
— Он не отключил сигнал вызова? — мрачно спрашивает она.
— Нет. Он забыл.
— Ничего себе. Как это неприятно, — говорит Кейт. — Очень тебе сочувствую.
— Ну да.
— Значит, подарками вы не обменялись? Даже когда он вернулся домой?
— Нет, — говорю я. — В этом году мы решили обойтись без подарков... У нас сейчас туговато с деньгами.
— Ну да, конечно, — говорит Кейт, отказываясь верить кое-каким сведениям о нашей жизни. Пластические хирурги небогаты, по крайней мере те, которые работают в академических госпиталях, помогая детям, а не занимаются частной практикой, увеличивая груди.
— Это правда, — настаиваю я. — Ведь мы лишились одного дохода, как ты помнишь.
— Когда он вернулся домой? — спрашивает Кейт.
— Поздно. Слишком поздно для с-е-к-с-а, — отвечаю я, прикидывая, что мне крупно повезет, если моя даровитая дочь не запомнит эти буквы и не выдаст их, например, матери Ника, Конни, которая намекнула недавно, что, по ее мнению, дети слишком много смотрят телевизор. — А у тебя как? — интересуюсь я, вспоминая о свидании, которое у нее должно было состояться накануне. — Во что-нибудь вылилось?
— Нет. Засуха продолжается, — говорит Кейт.
Я смеюсь.
— Что? Пятидневная засуха?
— А пять недель не хочешь? — возмущается подруга. — И до секса дело даже не дошло... Меня продинамили.
— Не свисти, — говорю я, недоумевая, у какого
Из соседней комнаты Руби поучает, что употреблять в разговоре выражение «не свисти» некрасиво, а Кейт продолжает:
— Да. До вчерашнего вечера у меня все получалось: меня никогда не динамили, и я никогда не встречалась с женатыми мужиками. Я почти верила, что первое было моей наградой за второе. Вот и говори после этого про карму.
— Может, он таки был женат?
— Нет. Он точно не женат. Я навела справки.
— Подожди. Это был бухгалтер с сайта знакомств или летчик из твоего последнего путешествия?
— Ни тот и ни другой. Это ботаник из «Старбакса».
Я присвистываю, выглядывая из-за угла и застигая Руби за откусыванием втихомолку кусочка от французского тоста. Она не любит проигрывать, почти совсем как ее отец, который не может заставить себя проиграть даже дочери в простейшей настольной игре.
— Ну ничего себе, — произношу я. — Тебя продинамил ботаник. Это впечатляет.
— И не говори! Он даже не потрудился объяснить или извиниться. Просто набрал: «Очень жаль, Кейт, но сегодня я, пожалуй, завалюсь спать с папоротником».
— Ну, может, он просто... забыл? — предполагаю я.
— Может, он решил, что я слишком стара, — говорит Кейт.
Я открываю рот для опровержения последнего циничного замечания, но не могу придумать ничего особо утешительного, кроме своей дежурной фразы, что она еще не встретила своего парня.
— Не знаю, Тесса. Думаю, последнего стоящего парня получила ты.
Она делает паузу, и я понимаю, какое будет продолжение. И точно, Кейт лукаво добавляет:
— Поправка: последних двух стоящих. Ну и стерва же ты.
— И когда же ты прекратишь о нем напоминать? — спрашиваю я (мы обе говорим о моем бывшем женихе). — Когда приблизительно?
Хмыкнув, она отвечает:
— Никогда. Или... давай скажем так: когда я выйду замуж. Но постой... ведь это то же самое, что никогда, верно?
Смеясь, я заканчиваю разговор, а сама мысленно возвращаюсь к Райану, моему возлюбленному в колледже, и к нашей помолвке. Под помолвкой я подразумеваю не просто предложение Райана стать его женой. Нет, до нашей свадьбы оставалось каких-то несколько недель, мы с головой погрузились в разработку маршрута свадебного путешествия, шли последние примерки и уроки танца жениха и невесты. Были разосланы приглашения, подготовлены документы, выгравированы надписи на наших кольцах. Всем я казалась типичной, сияющей невестой — я слегка загорела, волосы у меня блестели. Буквально сияющая. То есть всем, кроме моего психоаналитика Черил, которая каждый вторник в семь часов помогала мне исследовать эту размытую линию, отделявшую нормальную предсвадебную лихорадку от обязательств, уходящих корнями в недавний тяжелый развод моих родителей.