Суть дела

Гиффин Эмили

— Ты это собираешься сделать? — спрашивает Эйприл.

Я пожимаю плечами, чувствуя себя такой же жалкой и ожесточенной, как она.

— Не знаю. Честно, не знаю, что я собираюсь сделать.

— Ну, я начать сначала не могу, — печально качает головой Эйприл. — Я просто не могу... Видимо, я не настолько сильная.

Я в полном смятении смотрю на подругу. Я не знаю, как точно следует поступить Эйприл. На что решиться мне? Как ведут себя сильные женщины? На самом деле, единственное, в чем я уверена, что в

таких ситуациях легких ответов нет, и всякий, кто станет утверждать обратное, никогда не был на нашем месте.

И вот рождественский сочельник, а я еду по темным, в основном пустым улицам, наблюдая за вихрем снежных хлопьев, пляшущих в свете фар моего автомобиля. У меня еще час до возвращения домой, а я уже разделалась со всеми делами — купила несколько последних вещей, чтобы набить подарками чулки для детей, вернула свитера, купленные для Ника, заехала в пекарню за пирогами, которые заказала всего за несколько минут до прихода Ника с его прогулки по Коммону, включая пирог с кокосовым кремом, он попросил его накануне, при всем том, что он знал.

Я стараюсь об этом не думать, стараюсь вообще ни о чем не думать, крутясь по общественному парку, сворачивая на Бикон, а затем на мост Массачусетс-авеню. Когда я добираюсь до Мемориала, звонит лежащий на пассажирском сиденье телефон. Я подпрыгиваю, надеясь, что это Ник и я смогу выразить ему в очередной раз свое презрение. Но это не Ник, а мой брат, он еще не знает о случившемся. Я удерживаю себя от ответа, так как лгать не хочу, но и нагружать его перед Рождеством не имею права. Однако мысль о его голосе оказывается сильнее меня, мысль о любом голосе. Поэтому я надеваю наушники и здороваюсь.

— Веселого Рождества! — гудит он в телефон, перекрывая обычный для него шум на заднем плане.

Я бросаю взгляд на башню Хэнкока, шпиль которой пылает красными и зелеными огнями, и ответно желаю Дексу веселого Рождества.

— Получила сегодня твою открытку, — продолжаю я. — Какое роскошное фото девочек.

— Спасибо. Это все Рэйчел.

— Понятно, — улыбаюсь я.

— Ну так какие у вас планы? — спрашивает он тоном, какой и полагается в канун Рождества — жизнерадостным, веселым, счастливым.

Я слышу, как Джулия поет китчевую версию «Рудольфа, красноносого оленя» (голосок у нее высокий, и поет она фальшиво), и свою мать, заливающуюся смехом, как колокольчик. Я так и вижу эту сцену, которую обычно воспринимала как само собой разумеющуюся.

— Э... да не очень, — отвечаю я, проезжая по мосту «Соль и перец»[32] обратно на Бикон-хилл. — Просто... понимаешь... рождественский сочельник.

Я умолкаю, сообразив, что несу какую-то бессмыслицу, не в состоянии построить связную фразу.

— У тебя все хорошо? — спрашивает Декс.

— У меня все будет хорошо, — говорю я, понимая всю разоблачительность

этого заявления, и назад пути нет. Я хоть и виновата в том, что омрачаю ему этот вечер, но испытываю невероятное облегчение. Мой брат должен знать.

— Что случилось? — спрашивает он, словно уже знает ответ. Он скорее сердит, чем встревожен; реакция Кейт была иной.

— У Ника случился роман, — продолжаю я, впервые используя это слово, решив пару часов назад, в пекарне, что даже «один раз» является романом, по крайней мере когда «этот раз» является результатом эмоциональной увлеченности.

Декс не спрашивает о подробностях, но я все равно кое-что сообщаю ему: о признании Ника, о том, что выгнала его и с тех пор не видела, и что, хотя сейчас он на несколько часов встретился с детьми, рождественские праздники он будет проводить один.

Потом я прошу:

— Я знаю, ты захочешь рассказать Рэйчел. Можешь это сделать. Но пожалуйста, не говори ничего маме. Я хочу сама это сделать.

— Обещаю, Тесс, — говорит Декс, потом громко вздыхает и чертыхается.

— Понимаю.

— Не могу, черт побери, поверить, что он это сделал.

От этих слов верности, столь горячей и непоколебимой, к глазам у меня подступают слезы, ноет сердце. Я приказываю себе не плакать. Только не перед возвращением домой. Не в канун Рождества.

— Все будет нормально, — говорю я, проезжая мимо церкви адвентистов, рядом с которой на тротуаре толпятся семьи с детьми, — служба только что закончилась или вот-вот начнется.

— Могу я ему позвонить? — спрашивает брат.

— Не знаю, Декс... — отвечаю я, прикидывая, насколько это может кому-либо помочь. — Что ты скажешь?

— Я просто хочу с ним поговорить, — продолжает Декс, и я представляю себе гангстера, который собирается с кем— то «поговорить» с пистолетом у пояса.

Я еду по Чарлз-стрит, ее витрины закрыты и темны, и говорю:

— Нет никакого смысла, правда... Мне кажется, я свой выбор сделала.

— А именно?

— Думаю, я его брошу... Не хочу жить во лжи, — поясняю я, вспомнив об Эйприл и внезапно решив, что ее путь мне не подходит.

— Хорошо, так и надо, — одобряет Декс.

Я удивлена его решительным ответом, особенно потому, что Ник всегда очень нравился ему.

— Думаешь, он снова это сделает, да? — спрашиваю я, думая о нашем отце и уверенная, что и Дексу пришла та же мысль.

— Не знаю. Но не думаю, что тебе следует оставаться рядом и выяснять это.

Я с трудом сглатываю вставший в горле комок, удивляясь, почему его уверенный совет вызывает во мне такую противоречивую реакцию. Хотя его четкая позиция успокаивает меня, я испытываю потребность смягчить ее, заставить брата признать неоднозначность моего решения.

— Ты бы никогда не поступил так с Рэйчел, не правда ли?