Суть дела
Шрифт:
— Я хочу знать, как ты себя чувствуешь, — уже умоляю я Ника.
Он смотрит на меня в упор и произносит:
— Я не знаю, как я себя чувствую.
Что-то внутри меня ломается, и я даю волю сарказму, почти всегда опасному в разговоре между мужем и женой.
— Ну что ж. Давай зайдем с другой стороны. Не поведаешь ли, где ты был вчера вечером?
Он тупо таращится на меня.
— Я был в больнице. Приехал домой около пяти, поужинал с детьми и на несколько часов ушел.
— Ты был в больнице весь день? — нажимаю я, вознося
— В основном, — отвечает Ник.
— Значит, вчера ты в «Лонгмер» не ездил? — выпаливаю я.
Пожимая плечами и отводя взгляд, он говорит:
— О. Да. А что?
— Что? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Что?
— Да. А что? — отрезает он. — В смысле — почему ты спрашиваешь? В смысле — зачем ты прилетела домой на день раньше? Чтобы задать мне этот вопрос?
Я качаю головой, не желая быть обманутой его шитой белыми нитками хитростью.
— Почему ты там был? Знакомился со школой? Оставил заявление? Это имело какое-то отношение к Руби?
Я уже знаю его ответ, когда Ник со вздохом начинает:
— Это длинная история.
— Мы никуда не торопимся.
— Я совсем не хочу говорить об этом сейчас.
— Но выбора у тебя нет. Нет, если ты женат.
— Видишь. Опять ты за свое, — произносит он, словно на него нисходит озарение, молниеносное проникновение в суть моей таинственной, сложной личности.
— Что это, по-твоему, значит? — спрашиваю я.
— Это значит... в нашем браке осталось, похоже, не так много альтернатив. Если только они не исходят от тебя.
— Что? — кричу я, первой повысив голос, чего поклялась не делать.
— Ты все распланировала. Где мы будем жить. В какой клуб нам надо вступить. В какую школу должны ходить наши дети. Кто будет нашими друзьями. Что мы делаем каждый час, минуту, секунду нашего свободного времени.
— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.
Не обращая на меня внимания, он продолжает свою тираду:
— Касается ли это марш-броска по «Таргету», вечеринки на Хеллоуин у соседей или экскурсии по школе. Черт, ты даже определяешь, что мне надеть в моем собственном доме, чтобы съесть готовые суши. Бога ради, Тесса!..
Сглотнув комок, я защищаюсь, хотя меня по-прежнему захлестывает гнев.
— Тогда скажи мне, — сквозь зубы цежу я, — как давно ты чувствуешь себя подобным образом?
— Уже некоторое время.
— Значит, это не имеет отношения к Вэлери Андерсон? — встаю я на опасный путь.
Он не вздрагивает. Даже не моргает.
— Может, ты сама и скажешь, Тесса? Поскольку ты, кажется, знаешь ответы на все вопросы.
— На этот вопрос у меня ответа нет, Ник. По правде говоря, твоя маленькая дружбы стала для меня новостью. Огромным, большим экстренным сообщением. Во время отдыха в Нью-Йорке с братом и лучшей подругой я получаю сообщение, что ты наслаждаешься приятным моментом на парковке с другой женщиной.
— Замечательно, — со
— А это так?! — ору я. — Ты злодей?
— Не знаю. Почему бы тебе не узнать у своих подруг-сыщиц? Почему бы тебе не произвести опрос всех домохозяек Уэллсли?
Сглотнув, я самодовольно вздергиваю подбородок.
— К твоему сведению, я сказала Эйприл, что ты никогда мне не изменишь.
Я пристально вглядываюсь в его лицо, выражение которого можно назвать только виноватым.
— Почему ты обсуждаешь меня с Эйприл? — спрашивает Ник. — Какое ей вообще дело до нашего брака?
— Я ничего с ней не обсуждаю, Ник, — говорю я, преисполненная решимости не дать увести себя в сторону. — Кроме того, это она сообщила мне, что ты был в «Лонгмере» с Вэлери Андерсон. Тогда как узнать об этом я должна от тебя.
— Я не знал, что тебе требуется отчет обо всех моих поступках, — говорит Ник, резко вставая и направляясь на кухню. Он возвращается не скоро, с бутылкой «Перрье», наливает себе, а я продолжаю разговор с того места, на котором мы остановились.
Качая головой, я говорю:
— Я не просила отчета. Я не хотела отчета.
— Тогда почему ты окружаешь себя людьми, которые предоставляют тебе такой отчет?
Вопрос справедливый, но совершенно второстепенный по отношению к общей картине, о которой Ник явно не хочет говорить.
— Не знаю, Ник. Может, ты и прав насчет Эйприл. Но разговор идет не об Эйприл, и ты это знаешь.
Он молчит, и это меня бесит. Со вздохом я говорю:
— Ладно. Давай попробуем снова, с другого конца. Раз уж мы коснулись этой темы, ты не против сказать мне, что делал в «Лонгмере»?
— Хорошо. Да. Я тебе скажу, — спокойно отвечает Ник. — Чарли Андерсон, мой пациент, позвонил мне.
— Он позвонил тебе?
Ник кивает.
— По срочному медицинскому вопросу?
— Нет. Не по медицинскому.
— Тогда почему он тебе позвонил?
— Он был расстроен. В школе произошел неприятный инцидент. Девочка обозвала его, и он расстроился.
— Почему он не позвонил своей матери?
— Он позвонил. Но не смог с ней связаться. Она была в суде. Она выключила свой телефон.
— А его отец? — спрашиваю я, хотя и знаю ответ: отца нет, и это, возможно, является самым тревожащим фактом.
И Ник, кто бы сомневался, с самым бесстрастным за весь наш разговор видом отвечает:
— У него нет отца. Он напуганный маленький ребенок, который прошел через ад и позвонил своему врачу.
— У него нет других родственников? — интересуюсь я, не желая сочувствовать никому, кроме себя и, естественно, своих детей. — Бабушек и дедушек? Теть и дядь?
— Тесса. Послушай. Я не знаю, почему он позвонил мне. Я не спрашивал. Я просто приехал. Я подумал, что поступаю правильно.