Суть дела
Шрифт:
— Да, — решительно киваю я. — Знаешь, я никогда не слышала, чтобы она ругнулась. Никогда не слышала от нее плохого слова в адрес Декстера, кроме общего «ты знаешь, какими бывают мужчины»... Никогда не слышала, чтобы она всерьез жаловалась на детей... Даже когда у Джулии были колики.
— Думаешь, это все притворство? Или она действительно настолько счастлива?
— Не знаю. Мне кажется, она очень осторожна, это точно... По-моему, она многое оставляет за кадром, — говорю я. — Но может быть, просто у них с Дексом нет в браке приземленности. Идеальные
Кейт устремляет на меня взгляд, в котором сквозит надежда — надежда на то, что нечто подобное ждет и ее. Меня осеняет, что когда-то она связывала те же надежды и с моим браком.
— Послушай. Пойми меня правильно, — продолжаю я, — я хочу своему брату счастья. Я хочу счастья Рэйчел... Но я ничего не могу поделать: меня от них немножко тошнит. В смысле, ты видела, как они держались за руки? Сидя у барной стойки? Кто держится за руки, сидя у барной стойки? Это неудобно... — Я передразниваю невестку, вытянув руку и держась за воздух с выражением обожания на лице, потом говорю: — Я думала, она упадет в обморок, когда Декс признался, что у них был роман.
— То есть тот, о котором мы и так уже знали? — смеется Кейт. — Думаешь, потом она задала ему перцу?
— Сомневаюсь. Скорее всего, приехав домой, они помирились. Сделали друг другу массаж. Да что угодно. После общения с такими парами чувствуешь себя выжатой, — высказываюсь я, осознавая, что в припадке ревности можно здорово проговориться.
— Послушай, Тесс, — внезапно произносит Кейт, посерьезнев. — Я знаю, тебе страшно. Знаю, поэтому ты и не звонишь Эйприл. Но Декс прав... Тебе действительно нужно встретить это с открытым забралом. Волнение куда хуже правды... И потом, вполне вероятно, тут ничего и нет. Может, на Ника наговаривают.
— Может быть, — соглашаюсь я, изумляясь, как в одну минуту я уверена в его романе, а в следующую — так же уверена, что Ник никогда мне не изменит. — И если он невиновен, тогда негодяйка — я. Роюсь в его вещах и клевещу, как вчера вечером.
— Ты на него не клеветала. Но... да... это действительно похоже на паранойю... Он, вероятно, дома, скучает по тебе.
Я смотрю на часы, представляю себе Ника, который мучается, кормя детей завтраком, и скрещиваю пальцы в надежде, что в настоящее время он занят. Что даже если ему и не нравятся некоторые стороны нашей жизни, недовольство пройдет и все в конце концов образуется. Это мое отчаянное желание, продиктованное похмельем.
— Ну позвони Эйприл сейчас. Пожалуйста, — настойчиво просит Кейт.
Глядя ей прямо в глаза, я вспоминаю все те случаи, когда Кейт побуждала меня к поступкам, на которые у меня самой не хватило бы смелости или сил, включая тог первый звонок Нику столько лет назад, и думаю о том, насколько иной была бы сейчас моя жизнь, если б я не последовала ее совету. Затем достаю телефон и набираю один из нескольких номеров, которые помню наизусть. Эйприл отвечает после первого же звонка и произносит мое имя с красноречивой ноткой предвкушения.
— Привет, Эйприл, — говорю я, задерживая дыхание
— Хорошо отдыхаешь? — спрашивает она, то ли оттягивая момент, то ли ставя телефонный этикет выше всего остального.
— Да. Всегда приятно вернуться в Нью-Йорк, — отвечаю я фальшивым тоном, жалея, что не Кейт готовится сейчас сообщить мне дурную весть. Я смотрю на нее через стол: она сидит, положив вилку на тарелку, на ее лице написано выражение тошнотворного страха и тревожного ожидания, что полностью совпадает с моими ощущениями.
— Ты получила вчера вечером мое сообщение?
— Да, получила.
Эйприл начинает, запинаясь, излагать отрепетированное вступление о своем долге как моей подруги сказать мне то, что она сейчас скажет.
— Хорошо, — говорю я, и внутри у меня все сжимается, — выкладывай.
Эйприл вздыхает в трубку, а затем скороговоркой произносит:
— Роми видела Ника у Лонгмерской школы. Вчера днем.
Я чувствую, как меня отпускает напряжение, и испытываю громадное облегчение от того, что это действительно могут быть сплетни частной школы и ничего больше. Я никогда не подтверждала нашего намерения подать заявление на поступление Руби в «Лонгмер», и могу сказать, это интригует моих так называемых подруг потому, вероятно, что они хотят подкрепить свой выбор моим горячим желанием пристроить туда и Руби.
Кашлянув, я говорю:
— Ну, я просила его действовать на школьном фронте... — Я почти решаюсь рассказать о его намерении заехать в эту школу, но не хочу быть пойманной на лжи из страха, что Ник мог наговорить нечто противоречащее моим словам. Поэтому я продолжаю так: — Очень хорошо, что он проявляет такую активность. Должно быть, он приехал посмотреть школу. Или поговорить с главой приемной комиссии. А может, даже подал наше заявление. Принимать желаемое за действительное...
— Да... но...
— Что — но? — спрашиваю я, чувствуя прилив неистовой верности Нику и одновременно презрения к Эйприл.
— Но... не похоже, что он приезжал посмотреть школу.
Мое молчание говорит само за себя. Эйприл ждет, а потом продолжает:
— Он был с Вэлери Андерсон.
Несмотря на ясный намек, в голове у меня по-прежнему туман.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Они стояли на парковке. Вместе. С ее сыном Чарли. Он сажал Чарли на заднее сиденье ее машины.
— Ясно, — говорю я, пытаясь осмыслить эту картину, стараясь найти ей логическое объяснение.
— Мне очень жаль, — произносит Эйприл.
— Что значит твое «мне очень жаль»? Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я с нарастающим раздражением.
— Я ничего не имею в виду. Я просто подумала, тебе следует знать... Подумала, тебе следует знать, что Роми сказала, будто это выглядело... ну... странно... то, как они стояли там вместе.
— И как же это было? — резко бросаю я. — Как они стояли?
— Ну... как пара, — неохотно заканчивает Эйприл.
Изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, я говорю: