Суть дела
Шрифт:
Я изложила Кейт свою теорию, что внешний вид мало влияет на влечение к супругу. Я считаю Ника красивым, но по большей части этого недостаточно, чтобы преодолеть мою пресловутую усталость. Люди могут влюбиться друг в друга из-за внешности или влечения, но в конечном счете эти вещи не так много значат.
Во всяком случае, я размышляю над всем этим, когда в гостиной наконец-то появляется Ник, здоровается со всеми и извиняется за опоздание.
— Ничего страшного, — первой отвечает моя мать, как будто бы это
Ник снисходительно ей улыбается, затем целует в щеку.
— Барби, дорогая. Мы скучали, — произносит он с ноткой сарказма, которую улавливаю лишь я.
— Мы тоже, — парирует мама и, подняв бровь, подчеркнуто смотрит на часы.
Ник не обращает внимания на ее выпад и наклоняется ко мне для полноценного поцелуя в губы. Я отвечаю ему, затягивая поцелуй на миллисекунду дольше, чем обычно, гадая, что я хочу доказать и кому.
Когда мы отрываемся друг от друга, мой брат встает, чтобы по-мужски обнять Ника, а я думаю о том, о чем думаю всегда, видя рядом своих мужа и брата, — их можно принять за братьев, хотя Декс более худощавый, зеленоглазый «мальчик из хорошей семьи», а Ник более мускулистый, темноглазый, похожий на итальянца.
— Рад тебя видеть, приятель, — улыбается Ник.
Декс улыбается в ответ:
— Я тоже. Как идут дела? Как работа?
— С работой все нормально... отлично, — отвечает Ник, и обычно этим их разговоры на профессиональные темы ограничиваются, потому что Декс настолько же отдаленно представляет себе медицину, насколько Ник — финансовые рынки.
— Тесса рассказала нам о твоем последнем пациенте, — говорит Рэйчел. — О маленьком мальчике, который жарил суфле.
— Да, есть такой, — соглашается Ник, и его улыбка блекнет.
— Как он? — спрашивает Рэйчел.
— Хорошо, — кивает Ник. — Стойкий мальчишка.
— Это его мать растит одна? — продолжает расспрашивать моя невестка.
Ник бросает на меня сердитый взгляд, означающий либо: «Почему ты обсуждаешь моих пациентов?», либо: «Почему ты участвуешь в этих мелких сплетнях?». А может, и то и другое.
— Что? — раздраженно отвечаю я, вспоминая о нашем с Рэйчел безобидном разговоре сразу после несчастного случая. Затем я поворачиваюсь к Рэйчел. — Да. Это тот мальчик.
— А в чем дело? — подключается Декс, всегда вынюхивающий интересные истории. Я мысленно заношу это в актив своему брату, и возможно, это одна из причин такой их близости с Рэйчел. Не будучи женоподобным или даже метросексуалом[12], Декс и с девчонками посплетничает, и даже иногда перелистает журналы «Пипл» или «Ю-эс уикли».
Я вкратце пересказываю брату разворачивающуюся историю, а Ник качает головой и бормочет:
— Господи, моя жена превращается в заядлую сплетницу.
— Что такое? — заметно ощетинивается мама, вставая на мою защиту.
Ник повторяет свое утверждение четче
— Превращается? — переспрашивает мама. — С каких это пор?
Это проверка, но Ник этого не понимает.
— С тех пор как стала общаться со всеми этими безнадежными домохозяйками, — отвечает он, играя ей на руку.
Мать посылает мне многозначительный взгляд и залпом допивает вино.
— Погодите. Я что-то пропустил? — спрашивает Декс.
Рэйчел с улыбкой сжимает его руку.
— Вероятно, — шутливо произносит она. — Ты всегда отстаешь на шаг, дорогой.
— Нет, Декстер, — подчеркнуто заявляю я, — здесь ты ничего не пропустил.
— Это точно, — вполголоса соглашается Ник, бросая на меня еще один укоризненный взгляд.
— О, возьми себя в руки, — советую я.
Он посылает мне воздушный поцелуй, как бы говоря, что все это шутка.
Я посылаю ему ответный воздушный поцелуй, изображая такую же игривость, а сама изо всех сил стараюсь не сосредоточиваться на первых семенах обиды, предсказанных, при всей ее самозваной мудрости, моей матерью.
Общее хорошее настроение восстанавливается за ужином, весело, с оттенком праздничности мы обсуждаем самые разные темы — от политики до поп-культуры и воспитания детей (бабушками и дедушками тоже). Мама ведет себя наилучшим образом: возможно, впервые она никого не поддевает за исключением своего бывшего мужа. Ник, кажется, тоже в ударе и с особой нежностью ведет себя со мной, вероятно, чувствуя за собой вину за опоздание и обвинение в распускании сплетен. Вино помогает делу, и в течение вечера я постепенно все больше раскрепощаюсь и чувствую себя счастливой, возбуждаясь от ощущения семейного благополучия.
Но рано утром на следующий день я просыпаюсь с раскалывающейся головой и вернувшимся ощущением беспокойства. Спустившись вниз, чтобы сварить кофе, я обнаруживаю за кухонным столом свою мать, которая сидит с чашкой чая «Эрл Грей» и зачитанным томом «Мисис Дэллоуэй», ее любимым романом.
— Сколько раз ты его читала? — спрашиваю я, заливая в кофеварку воду и насыпая свежемолотый кофе, и потом сажусь рядом с мамой на диван.
— Даже не знаю. Не меньше шести. Может, больше Он меня успокаивает.
— Занятно. У меня мысль о миссис Дэллоуэй вызывает тревогу, — говорю я. — Что именно тебя успокаивает? Ее так и не реализованные лесбийские наклонности? Или ее тоска по смыслу в бессмысленной жизни, заполненной беготней с поручениями, воспитанием детей и планированием приемов?
Это фраза из книги, которую читает моя мать, что она и подтверждает смешком.
— Дело тут не столько в книге, а в том времени, когда я впервые ее прочла.
— Когда это было? В колледже? — спрашиваю я, потому что сама полюбила Вирджинию Вулф именно тогда.