Суррогат для боссов Братвы
Шрифт:
Она пытается ответить, слабая попытка заверить, которая переходит в гримасу боли.
— Черт возьми, София, — ругаюсь я под нос, подхватывая ее на руки. Она легкая, слишком легкая, ее тело дрожит, прижимаясь к моему. Каждый мой инстинкт кричит, что это плохо, очень плохо. Пока я несу ее обратно к машине, мои мысли мечутся. Что, если это ребенок? Что, если я потеряю их обоих? Эта мысль — удар в самое нутро, и у меня перехватывает дыхание от ужаса.
С Софией на руках я бросаюсь через дорогу к своей припаркованной машине —
— Черт, — прорычал я себе под нос. Сердце стучит о грудную клетку, как загнанный в клетку зверь, отчаянный, бешеный. Вид ее боли вызвал уродливую пульсацию в моем мире, пробив фанеру контроля, которую я всегда стараюсь поддерживать.
Я с безжалостной точностью проношусь сквозь пробки, направляясь к ближайшей больнице. Каждый тик часов кажется вечностью, каждый светофор — пыточным устройством. Я скрежещу зубами так сильно, что кажется, будто они могут разлететься на куски.
К черту всех, кто осмелится встать у меня на пути.
Я смотрю на нее через зеркало заднего вида: она бледна и гримасничает от каждого толчка машины. В моем нутре завязывается узел из гнева и страха из-за ее уязвимости. Никто не должен иметь такую власть надо мной — над нами.
Сделав глубокий вдох, я напоминаю себе, что ради нее нужно сохранять спокойствие.
— Мы почти на месте, — говорю я по-русски. Мой взгляд ненадолго встречается с ее взглядом, после чего он снова переключается на дорогу. Черт возьми, мне нужно держать себя в руках.
Наконец подъехав к больнице, я наполовину паркуюсь, наполовину бросаю машину на свободное место, а затем открываю заднюю дверь и снова поднимаю Софию на руки.
— Убирайтесь с нашего гребаного пути, — рычу я на всех, кто осмеливается нас тормозить, пока мы врываемся в двери больницы. Внутри, после напряженного ожидания, когда в голове прокручиваются самые худшие сценарии, доктор наконец сообщает нам новости.
— Это пищевое отравление, — говорит он, и я едва могу поверить своим ушам. Облегчение захлестывает меня с такой силой, что мне приходится прислониться к стене. Вся эта паника из-за пищевого отравления. Я думал… Нет, я даже не хочу думать о том, что могло произойти.
София, лежащая на больничной койке, смотрит на меня, на ее губах играет слабая улыбка, несмотря на пережитое испытание.
— Вот видишь, я же говорила тебе, что беспокоиться не о чем.
Я позвонил Максиму и Виктору. Когда они вошли в комнату с озабоченными лицами, София удивленно подняла голову.
— Что все вы здесь делаете? — Спрашивает она, на ее губах играет слабая улыбка, несмотря на явный дискомфорт.
Наконец я говорю.
— У нее пищевое отравление.
Виктор, который никогда не упускал случая поддразнить меня, ухмыляется.
— Ты
Я закатываю глаза, не в силах собраться с силами для достойного ответа.
— Да, да, посмейся над этим. Я волновался, что это что-то с ребенком, — признаюсь я, проводя рукой по волосам, от облегчения я чувствую легкое головокружение.
Взгляд Софии смягчается, когда она смотрит на меня, а затем переключается на Ивана и Виктора.
— Вы действительно бросили все ради меня?
Максим, обычно стоический человек, слегка улыбается.
— Конечно. К тому же мы не могли позволить Ивану самому разбираться со всей больничной бумажной работой. Он бы, наверное, объявил войну медсестрам.
Комната наполняется смехом, напряжение наконец-то спадает. Состояние Софии, хотя и неприятное, несерьезное, и знание того, что с ней все будет хорошо, снимает с моих плеч груз, который я до конца не осознавал.
— Спасибо вам всем, — говорит София, ее голос густ от эмоций. — Но в следующий раз, может быть, просто хороший домашний ужин, хорошо?
— Договорились, — обещаю я, протягивая ей руку и нежно сжимая ее. — Больше никаких шикарных ресторанов на некоторое время.
— Вы, ребята, преувеличиваете. Я в порядке! — Она пытается отмахнуться от нашего беспокойства, но никто из нас на это не купится. Не после того, как она нас напугала.
— Да, потому что сгибаться от боли — это твоя версия "в порядке", — отвечаю я, сохраняя легкий голос, но не в силах скрыть скрытое беспокойство.
Виктор прислонился к стене, скрестив руки, на его губах играет ухмылка.
— В следующий раз я буду готовить. По крайней мере, из-за моей еды люди не попадают в больницу.
Я добавляю:
— Тогда нам понадобится дегустатор. На всякий случай. — Эта бесстрастная речь вызывает смех у Софии, и даже Максим улыбается.
— Видите? Вот за что я вас люблю, ребята. Вы превращаете посещение больницы в комедийное шоу. — Говорит София, и ее смех наполняет комнату, ослабляя напряжение, сковавшее мои внутренности.
Я придвигаюсь ближе и беру ее руку в свою. Ее кожа теплая, а хватка крепкая.
— Больше никаких подобных штучек, хорошо? Ты слишком важна для нас.
Ее глаза встречаются с моими, в них мелькает знакомая искра неповиновения.
— Я не планирую свои заболевания, Иван. Но я постараюсь свести их к минимуму.
Виктор снова вклинивается:
— Хорошо, потому что мое сердце не выдержит этой драмы. Я слишком стар.
— Ты не старый, ты просто плохо сохранился, — парирует София.
Мы смеемся, а потом снова наступает тишина.
— Дадите мне обещание? — Голос Софии прорывается сквозь тишину, в нем смешались шутка и серьезность. Атмосфера в комнате меняется, все настраиваются, чувствуя перемены. — Никакой больничной еды. Я убеждена, что она сама по себе опасна для здоровья.