Сумеречный судья
Шрифт:
Шкатулка, благодаря которой он жил вечно.
Уолдо Каннинг открывал ее, и его старые, наполовину отмершие пальцы чувствовали золотую резьбу крышки. Там была картинка — очень красивая, он помнил, что красивая, но вот теперь никак не мог понять, что именно она изображала.
Его глаза уже не были в состоянии рассмотреть.
Уолдо Каннинг улыбался, вспоминая, как наполнял свою шкатулку. Старик опускал пальцы внутрь и перебирал то, что в ней лежало.
В эту ночь шел дождь — сильный, холодный,
Сперва ее поверхность была холодной и влажной, как дождь снаружи, потом начала теплеть.
Уолдо нравилось думать о том, что смерть не властна над ним.
Старик знал, это правда — он пережил всех сверстников, и из своей маленькой каморки в полуподвале наблюдал, как взрослели, старились и умирали люди. А сам оставался жить.
Потом кружка раскалилась, и ему стало больно; но все же прикосновение жаркого металла казалось очень приятным в промозглой комнате, в которую из щелей в окне заливал дождь.
Тогда он стал держать руку возле кружки, чувствуя ее тепло, и время от времени, исподволь, украдкой, как маленький ребенок, дотрагивался пальцами до раскаленной поверхности.
Уолдо любил детей.
Во дворе всегда их было много — и им всегда было нечем занять себя. Ходили группками и были рады любой компании. И тогда Уолдо поднимался к ним и начинал говорить.
И они отдавали ему свою жизнь, делая бессмертным.
Старик приводил сорванцов в маленькую комнатку и показывал вещи, которые собрал. Их было немного, он уже не мог рассмотреть, что из себя представляют его трофеи, и дети сами рассказывали ему.
Они много говорили Уолдо, и многое отдавали.
Старик услышал, как за стенами прогрохотал гром, и зябко поежился. Потом перепончатые уши уловили шум булькающей и вскипающей воды.
Он улыбнулся.
Ноги шаркали по полу, когда Уолдо Каннинг брел к столу со своей шкатулкой. Ручка у кружки тоже была металлической, и он обернул ее тряпкой, чтобы не обжигать пальцы. Его потрескавшиеся губы умакивались в кипяток, он пил, и чувствовал, как начинает согреваться изнутри.
Зачем жил старик?
Что доставляло ему радость?
К чему стремился?
Уолдо Каннинг не задавал себе этих вопросов — больше не задавал. Когда за маленьким окном, находившимся на уровне земли, светило солнце — он выходил, все так же кутаясь в протертый шерстяной платок, и с умиротворением сидел на скамейке, чувствуя, как теплые лучи насквозь прогревают иссохшее скрюченное тело.
В те дни, когда было особенно тепло, он снимал накидку, и потом долго и с удовольствием вспоминал о таких прогулках.
И там его обступали дети. Он любил
Уолдо слышал их и сейчас, когда перебирал сухими скорчившимися пальцами содержимое шкатулки. Он помнил, что говорил ему каждый из них — двадцать лет назад, тридцать, очень давно.
Все они были здесь — в маленькой комнатке. Они окружали его, говорили с ним, а он отвечал.
Уолдо не знал, отчего дети так доверяют ему, и не пытался понять.
Его руки нащупали что-то очень холодное, круглое и наполовину сломанное. Он снова улыбнулся.
Старик вспомнил маленькую девочку, которая всегда говорила тихо и неуверенно. Малышка тоже сидела здесь, в этой каморке, и пила кипяток из металлической кружки. Ветер ударил в стекло, Уолдо Каннинг поежился.
Все они умерли — и мальчики, и девочки, умерли очень давно, и только их голоса звучали в его стенах, разговаривая с ним. Они тянули к шкатулке маленькие детские ручонки, пытаясь открыть крышку и забрать оттуда то, что положили в нее.
В такие дни Уолдо боялся — ему казалось, что кому-нибудь из них удастся это сделать, удастся забрать маленькие вещицы, такие приятные на ощупь, забрать их себе — и тогда он, Уолдо, умрет.
Он забирался на кровать, закрываясь с подбородком порванным одеялом, и смотрел на свою шкатулку.
Но никому не удалось ее открыть, и Уолдо Каннинг снова успокаивался.
Да, они все умерли — даже те, кто оставались в живых. Умерли давным-давно, когда оставили ему свою жизнь, в надежде, что когда-нибудь смогут за ней вернуться.
Но никто не возвращался.
Кружка остыла, пока он пил кипяток, и остаток воды был тепловатым и противным. Уолдо Каннинг хотел вновь разогреть ее, но потом передумал.
Ему вообще уже ничего не хотелось — вот уже много, много лет.
Он лег на кровать, накрывшись рваным одеялом, и лежал так с открытыми глазами.
Франсуаз подняла голову из воды, и ее роскошные каштановые волосы взметнулись, поднимая облако мелких блестящих брызг.
Девушка улыбнулась.
Затем она начала выходить из воды — высокая и притягательная, и узкий ярко-красный купальник плотно обтягивал роскошное сильное тело.
— А ты неплохо здесь устроился, Майкл, — сказал Родерик Калленти, кладя в рот кусочек сухарика.
Я улыбнулся.
Франсуаз подходила к нам, вытирая волосы большим махровым полотенцем. Яркое солнце заливало площадку перед бассейном, веселые световые блики играли в прозрачной воде.
Демонесса села напротив меня, заложив ногу за ногу, и с наслаждением откинулась на спинку, расправляя тело и поднимая высокую грудь.