Сумеречный судья
Шрифт:
Гном опасливо смотрел на высокие окна.
Особняк был по-прежнему погружен во тьму. Казалось, что свет никогда не озарял его стен. Леди Морвинг сидела за своим огромным столом, и смотрела в никуда.
— Все-таки это были вы, — сказал я.
— Как вы вошли? — спросила она. — Я наложила на дверь охранные руны.
— Магию можно обмануть. Людей иногда тоже. Но не себя.
Я устроился в одном из кресел; свет не зажигал.
— Это не было убийством, —
Она не оправдывалась. Просто говорила.
— Вы заботились о нем? — спросил я.
— Думаю, недостаточно. Позволила вертеться вокруг него таким, как Диана, Люсинда. Лишка. Надо было заставить его бросить пить. Жить нормально.
Леди Морвинг помолчала.
— Думаю, у меня бы получилось. Если бы захотела.
— Но вы боялись уничтожить его.
— Да… Мне все говорят, что я слишком властная. Я могла заставить Серхио измениться. Но тогда он перестал бы быть самим собой.
— И не смог бы писать?
Я не видел лица Лоры; но понял, что она улыбнулась.
— Стихи были для него всем, — ответила леди Морвинг. — Поэтому я и влюбилась в него. Серхио… Его наполняло то, чего я лишена. Не знаю. Какая-то детскость, непосредственность. Полет. Я знала, со мной он всего этого лишится.
— Вы не должны винить себя, — сказал я.
— Но я виню. Когда он показал мне последние главы поэмы… Это было ужасно. Я давно видела, что он пишет все хуже. Постоянные его пьянки, девочки… Но та рукопись никуда не годилась. Я поняла, что если Серхио ее опубликует, то перестанет быть великим поэтом.
— Вы сказали ему об этом?
— Да. Но он не слушал. Говорил, что я никогда его не понимала. Что я сухая, бессердечная. Не женщина, а деревянные счеты. Так он меня называл.
— Вы не должны винить себя Лора, — повторил я. — Вы не могли спасти его как человека. Но спасли в нем поэта.
— Я убила его, — произнесла леди Морвинг. — А вы говорите, что спасла.
— Можно думать, будто любишь человека, — сказал я. — А на самом деле убивать его. И наоборот.
В комнате зажегся свет; трое стражников, во главе с претором, подошли к столу леди Морвинг.
Она не произнесла ни слова; просто встала и пошла вместе с ними.
— У гнома нет никаких доказательств против вдовы, — заметила Франсуаз, глядя им вслед.
— Они и не нужны. Леди Морвинг во всем сознается.
— Почему?
— Лора отдала мужу слишком много себя. Все надеялась, что когда-нибудь он изменится. Такие надежды погубили больше людей, чем войны и эпидемии… Теперь, после его смерти, ей хочется обо всем забыть. Но это невозможно, пока у нее есть тайна.Это как осколок, застрявший в теле, — станет просыпаться и напоминать о себе снова и снова. Пока не вырвешь его…
— Что
— Серхио писал проклятые стихи. По его вине погибло много людей. К тому же, Лора богата. Не думаю, что ей грозит серьезное наказание. Скорее всего, отделается штрафом в пользу казны.
Франсуаз помедлила.
— Значит, леди Морвинг убила мужа, когда узнала, что поэма пожирает людей?
Я коснулся перевернутого креста.
Черный сгусток астрала вспыхнул и забурлил под моими пальцами.
— Нет, Френки. Лора до сих пор этого не знает.Ее спасла сила Мухалдерроя.
— Но тогда почему?..
— Можешь не верить, но она любила Багдади. Тот разрушил свою жизнь, растратил талант, перечеркнул будущее. У него оставалось лишь одно — доброе имя, слава великого поэта. Леди Морвинг было проще убить своего мужа, чем смотреть, как и это гибнет.
— Тогда она сумасшедшая.
— Наверное… Ей хотелось сохранить хоть что-то хорошее, из воспоминаний о Серхио. А тот был готов испортить даже последнее…
За окном начал моросить дождь.
Фейри складывали золотые крылья, и превращали их в зонтики.
— Что будет с поэмой? — спросила Франсуаз.
— Останется неоконченной. Это не единственная книга, которую ждала такая судьба.
— А читатели? Они узнают правду о Серхио Багдади?
— Публика? Френки, публика будет счастлива. Ведь у них появится еще один застреленный поэт.
ШКАТУЛКА ОЖИДАНИЯ
Пятый Багряный грех
Уолдо Каннинг знал, что никогда не умрет. Он был стар — настолько, что даже сам не помнил, когда родился. Его волосы давно поседели, свисая с головы слипшимися клоками. Иногда под ними начинало чесаться, и тогда он брал большую щетку — старую, с металлическими зубьями, и проводил по коже, раздирая в кровь.
Уолдо редко выходил из дома. Да это и домом-то нельзя было назвать — маленькая, темная комнатка в полуподвале, забитая всяческим барахлом, пропахшая пылью и дряхлыми вещами.
Ему не нужен был свет — он наполовину ослеп от старости и не мог читать.
Когда-то, давным-давно, у Уолдо начали выпадать волосы — они вылезали целыми клоками, и старик разминал их в пальцах. С тех пор, на голове осталась большая лысина; плешь всегда казалась ему холодной и влажной на ощупь.
Потом волосы перестали вылезать, и он не знал, почему.
Каннинг передвигался с трудом. Его спина скрючилась, а грудь сжалась, и по ночам ему было больно кашлять. Тогда он вставал с кровати, вытаскивая ноги из грязной простыни, и ковылял через всю комнату к покосившему столу, где стояла шкатулка.