Сулейман. Я выбрал тебя
Шрифт:
Вот и сейчас замираю, переминаясь с ноги на ногу.
Уйти совсем или подождать в сторонке, чтобы дать незнакомцу побыть с Тищенко наедине?
Я бы лично хотела, чтобы мне не мешали. Потому…
Неожиданный хруст от переломившейся под подошвой мехового кроссовка ветки заставляет вздрогнуть и посмотреть под ноги. Как же глупо. Вот уж точно не планировала привлекать внимание.
Но мужчина уже оборачивается. И я его узнаю.
Султанов.
Темный взор устремляется на меня. Взгляд прямой и немигающий. Он не кивает и не совершает больше ни одного действия. Но и этого хватает, чтобы держать,
«А я не уйду», – проговариваю про себя, глядя так же в упор.
Чуть крепче стискиваю ладошку с цветами, прижимая их к себе, и делаю первый шаг.
Глупо сбегать, когда себя обнаружила. Да и нет в моих действиях ничего постыдного. Я к другу пришла.
– Здравствуй, – негромко здороваюсь первой и, обойдя Сулеймана, опускаю цветы на гранитную плиту.
– Здравствуй, Маша, – раздается за спиной.
Слегка напрягаюсь. Не могу в присутствии этого человека быть амебой. Кажется, каждый нерв заточен на то, чтобы улавливать любой его посыл, каждую новую нотку в грубоватом голосе.
– Привет, – произношу почти беззвучно, улыбнувшись Тищенко, и, сняв варежку, достаю конфеты. – А Сашка любил сладкое? Верно? – спрашиваю чуть громче.
Сама не понимаю, с чего вдруг завожу разговор первой. А, может быть, знаю где-то в глубине души, просто не хочу озвучивать даже себе…
– Любил, да, – голос слегка проседает, и Сулейман откашливается. – Мы на все дни рождения по два торта обычно сразу покупали. Знали уже, что первый он заточит сразу и целиком, ни с кем не поделившись.
Хмыкаю. Милые подробности, но даже по ним я легко представляю парня, улыбающегося нам с гранитной плиты.
– И ты ему очень нравилась, Маша, – продолжает Султанов после паузы. – Всегда. И как девушка, и как человек. Он даже по роже мне съездил после того дурацкого дня рождения, когда узнал, что случилось.
Последние слова настолько удивляют, что резко разворачиваюсь, чтобы взглянуть в темно-карие глаза и понять: шутит или говорит правду.
– Я не вру, – качает головой, будто я вопрос задала. – Хорошо вмазал. Профессионально. Я тогда с двумя фингалами почти три недели в спортлагере проходил.
– Что, Санька не оценил, когда ты решил похвастать перед ним своей очередной секс-победой, что Машу-дуру распечатал?
Растягиваю кривоватую улыбку, которая никак не хочет оставаться на губах, и я сжимаю зубы крепче, чтобы ее удержать.
– Прекрати себя оскорблять.
Делает он шаг ко мне, нависая и закрывая свет.
Соприкасается лишь наша верхняя одежда, а мне кажется, будто он голой кожи пальцами касается. С трудом заставляю себя остаться на месте и не отшатнуться.
– Ты не дура, и никогда ей не была. Ясно? – рычит. – Не хочу слышать, как ты себя обзываешь. Никогда.
Припечатывает словами и взглядом.
Вот только пусть маме, подруге или сестренке своей указывает. Не мне. Я такого права ему не давала.
– А что? Эта прерогатива есть только у тебя? – вздергиваю подбородок, сражаясь с дрожью от нервного возбуждения.
– Я тебя никогда так не называл, – качает он головой, глядя прямо в глаза.
Открыто, не мигая.
– Да, всего лишь скинул сообщение в ВК с красочной фоткой, верно? Или память совсем подводить стала, и ты все подзабыл?
Не хочу уступать.
И не буду.
Не
– Когда это было? – хмурится Султанов, изучая на меня нечитаемым взглядом.
Издевается? Хочет еще раз потоптаться по больному?
А пусть!
Все равно так накипело, что давно уже пора проткнуть этот гнойный нарыв и освободиться от прошлого до конца.
– Через несколько дней после того, как ты меня… – на продолжение не остается сил, и я просто сглатываю, устремляя взгляд поверх широкого плеча.
И пофиг, что он видит, как слезы наворачиваются и застилают глаза. Я не подписывалась под тем, что самая сильная и смелая. Я – обычная, слабая.
– Маша…
Сулейман поднимает руку, протягивает ко мне, но щеки так и не касается, врезаясь в мой обеспокоенный взгляд. Сжимает ее в кулак и опускает, выдыхая открытым ртом облачко пара.
– Послушай. То, как я поступил с тобой тогда… Знаю, что вышло дерьмово. Я – мудак и виноват. И то, что в свой день рождения был пьян в дрова, меня не оправдывает, как и слова твоей подружки, что ты давно в меня влюблена, хочешь быть со мной, только боишься проявить инициативу. Но. Черт! Тогда в пьяном угаре я в них поверил. Потому что очень хотел верить. Понимаешь? Хотел до одури. И ты… Ты ни слова не говорила против, только улыбалась и прятала взгляд… А по поводу победы – бред полнейший. Я никому ни слова не говорил. Да мне и не до этого было. Я тогда проспал почти сутки. Меня Тищенко еле растолкал вечером в воскресенье, заставив вещи собрать. В понедельник в пять утра мы уезжали на тренировочные сборы на два месяца. Со всеми гонками и переездами в себя пришел только в среду или четверг. Клянусь на могиле друга, почти брата, – Султанов подходит к гранитному камню, где нам все также открыто улыбается Сашка, и касается памятника, – только тогда я стал тебя искать. Звонил из Подмосковья оба месяца, но номер не отвечал. Писать было некуда, ты удалилась из соцсетей. И первым делом, когда нас отпустили, рванул к тебе, чтобы поговорить, попросить прощение, предложить... Неважно… Но ты уехала, а нового адреса твои родители мне не дали. Подружка же вообще херню сморозила.
Такой правды я не ожидаю.
Она так сильно отличается от моей, что я теряюсь.
Мотаю головой, пытаясь распутать клубок, что закрутился и завязался кучей узлов, и не могу. Вот же, еще минуту назад, все было просто и понятно. Он – насильник, я – жертва.
А с его слов… всего лишь недопонимание, недосказанность и чей-то злой розыгрыш, где мы оба стали жертвами обстоятельств. Так что ли?
Нет…
Не может быть…
– Так если ты молчал, откуда Сашка узнал про ту ночь? За что он тебе врезал? Что-то не сходится, Сулейман, – качаю головой, пытаясь найти зацепки и подловить его на лжи.
И спотыкаюсь на последнем слове.
Нет, не стал бы он на могиле лучшего друга врать.
Нет.
Никогда…
Не Султанов.
– Ромка ляпнул хрень, хотел подначить меня тобой. Мы повздорили сильно, а Сашка сам додумался. Я не стал отнекиваться от прямого вопроса. Как и сопротивляться, когда он ударил. Понял, что заслужил, хоть и с опозданием. Но я действительно ничего ему не говорил. Никому ни слова. И тебе я ничего не писал, клянусь. Некуда было писать. Твоя страничка была удалена.