Стрельцы у трона
Шрифт:
На Яузе-реке был построен "городок", земляная крепостца "Пресбург".
Сюда призвал Петр музыкантов-флейтщиков и барабанщиков-бутырцев.
Все войско свое Петр разделил на две части, меньшая оборонялась, большая нападала. Сам царь-отрок шел в рядах солдат с ручными гранатами, изготовленными из глиняных горшков, наполненных горючей смесью...
Осада и бой шли по всем правилам до решительного приступа, когда участники так разгорячились, что не на шутку стали драться, нанося серьезные повреждения друг другу, и человек двадцать чуть
Не только Софью -- теперь и Наталью стали тревожить опасные забавы Петра, его частые отлучки в Переяславль-Залесский, где на большом озере, имеющем до десяти верст в квадрате, Петр сам строил небольшие корабли, ставши заправским "корабельного дела мостильщиком", не хуже приглашенных из Голландии корабельщиков. Пригляделся юноша и к "щегольному", мачтовому, делу.
И вот, чтобы отвлечь сына от опасных его странствий, царица Наталья задумала его женить, так как в то время юноша семнадцати лет считался вполне женихом.
Были обычно собраны красивые девушки-невесты" Но мать сама выбрала подругу сыну, красивую, хотя и недалекую по уму девушку, Евдокию Лопухину, дочь боярина Федора, давнишнего друга семьи Нарышкиных.
В январе сыграли свадьбу, а в апреле царь-работник уже был на своем любимом озере, на Переяславльской корабельной верфи.
Мать и молодая жена писали ему письмо за письмом, кой-как вызвали в Преображенское, на семейные панихиды по царе Федоре. Но вернуться опять на озеро Петру не удалось, так как недобрые вести дошли из Москвы в тихие горницы Преображенского дворца.
С тех пор как 19 мая 1686 года, в день святого митрополита и чудотворца Алексия, царевна наравне с царями, в порфире и короне, появилась на торжественном царском выходе, шествуя рядом с братьями, когда стала писаться наравне с малолетними государями самодержицей российской, не было сомнения ни у кого, куда направлены планы Софьи.
Не чувствуя за собой крепкой опоры, Петр сносил смелые выходки сестры.
Но в июле 1689 года в Успенском соборе наступил час, когда юный царь счет возможным дать первый отпор притязаниям Софьи.
Оба царя и царевна прослушали литургию в честь чудотворной иконы Казанской Божьей Матери, после чего свершается всегда большой крестный ход из Кремля на Красную площадь, в Казанский собор.
Одни цари обычно являются в этом шествии.
Но Софья, вопреки ритуалу, взяла образ Богоматери, именуемый "О Тебе радуется"... и заняла место наряду с обоими братьями.
– - Скажи царевне-государыне, негоже ей с нами, государями, вровень идти да и вовсе нелеть открыто на народе с крестами ходить. Осталась бы лучче, так я прошу, -- бледный, словно сам опасаясь своей отваги, сказал Прозоровскому Петр.
Прозоровский, покачивая в недоумении головой, не смог ослушаться и передал царевне слова брата.
– - Сам бы не шел, коли ему зазорно со мной рядом быть, -- громко и резко отрезала Софья.
Вспыхнуло
Изредка, но появляется эта неприятная гримаса на красивом лице царя. И впервые появилась она после майских убийств.
Не говоря ни слова, Петр поставил икону, которую должен был нести, вышел боковыми дверьми из храма и поскакал в свое Преображенское...
С той минуты поняла Софья, что Петр подсчитал свои силы и только ждет удобней поры, чтобы явиться и сказать:
– - Оставь место, которое заняла не по праву. "Нет, -- думала царевна, -- лучче уж я вперед поспею, братец любимый...".
И стал после этого быстро созревать большой, опасный заговор на жизнь Петра, на жизнь его матери, заговор против всех, кто ему предан, кто мог бы постоять за юношу-государя.
Пути и выходы в таких делах были хорошо знакомы, давно испытаны непреклонной царевной. Подкуп, жалобы, уговоры, посулы и угрозы -- все было пущено в ход.
И вот 7 августа 1689 года, накануне дня, когда решено было привести в исполнение хитро задуманный план, по Москве пробежала тревожная весть:
– - Подметное письмо объявилось в верху, в царских хоромах: "В ночь на 8 августа внезапно придут потешные конюхи царские из Преображенского на избиение царя Иоанна и всех сестер его, царевен, с Софьей во главе...".
Сейчас же был отдан приказ: ночью кремлевские ворота держать на запоре.
Повсюду в стрелецких слободах получен был указ от Шакловитого и Василия Голицына: посылать от каждого полка по сотне людей в Кремль для охраны царской семьи.
Были поставлены отряды и в других местах: на Лубянке, на Красной площади.
Никто не знал хорошенько, для чего собирают стрельцов в полном вооружении, против кого они должны действовать, куда их поведут?
Только самые близкие люди знали правду.
Никитка Гладкий, посредник и клеврет Софьи, полагая, что дело уже бесповоротно затеяно царевной, открыто говорил в Кремле товарищам по караулу:
– - Я, гляди, уж и веревку привязал ко Спасскому набату. Как пойдем на Патриаршие палаты... Примемся за казну патриаршую богатую... А я так и зыкну громким голосом на Акимку-простоту: "Гей, из риз-то из цветных долой, никоновец... Возденут их на плечи истового пастыря Христова, не на твои, што, подобно волку, хитишь стадо Божие...".
– - А ково же на место ево?
– - спросил другой приятель Софьи, Стрижев.
– - Али отца Селиверста Медведева таки поверстают в патриархи?
– - Вестимо, ево... Нет лучче попа на Москве. И учен, и приветлив, и за нашу веру стоит... А нарышкинское племя пора и вовсе выполоть из царства...
– - Чево зевать, -- поддержал Кузьма Чермной, и теперь ставший в первые ряды мятежников, -- хоть всех уходим, а корня не выведем, пока не убьем старой медведицы...
– - Наталью-то убить?.. Гляди, сын не даст. Во как заступитца. Он -- малый бравый... Всем бы царь, коли бы не никоновец...