Стража! Стража!

Пратчетт Терри Дэвид Джон

Патрицию нравилось ощущать, что он смотрит на город, который действует. Не красивый город, или прославленный город, или хорошо промытый город, и определенно не благоволящий к архитекторам город; даже самые самоотверженные его жители признавали, что с высокой точки зрения, Анк-Морпорк выглядел так, как-будто кто-то пытался достигнуть в камне и дереве эффекта, обычно ассоциирующегося с тротуарами и обочинами летних площадок ресторанов, работающих ночь напролет.

Но он действовал. Он бодро крутился как гироскоп на устах кривой катастрофы, И это происходило потому,

как твердо в это верил Патриций, что ни одна группа не обладала достаточной силой, чтобы его столкнуть. Торговцы, воры, убийцы, волшебники — все энергично участвовали в гонке, совершено не понимая, что это не должно совершенно быть гонкой вообще, но совершенно не доверяя друг другу, чтобы остановиться и приглядеться, кто наметил курс и кто держит стартовый флаг. Патриций не любил слово «диктатор». Оно оскорбляло его.

Он никогда не говорил никому, что делать. Ему не нужно было это делать, это было самым удивительным. Большая часть его жизни протекала в устройстве дел таким образом, чтобы подобное положение дел сохранялось и продолжалось.

И разумеется были различные группы, добивавшиеся его свержения, и это было верно и пристойно и с признаками бодрого и здорового общества. Никто не мог назвать его неразумным в делах. Почему бы ему самому не отыскать большинство из них? Но наиболее чудесным был способ, с помощью которого они проводили почти все свое время, пререкаясь друг с другом.

Человеческая природа, как всегда говорил Патриций, изумительная вещь. Как только вы узнали, где находятся ее рычаги.

У него было неприятное предчувствие из-за этих драконов. Даже если это и было создание, не обладавшее явными рычагами, как в случае с драконом. С этим необходимо было разбираться.

Патриций не верил в ненужную жестокость. <В то время как острое ощущение разумеется сопровождается мыслью о необходимой жестокости .> Он не верил в бесцельную месть. Но он питал большую веру в то, что с делами необходимо разбираться.

Немного забавно, но капитан Бодряк думал о тех же вещах. Он обнаружил, что ему ненавистна мысль о гражданах, пусть даже и Теней, которые превращаются в простое пятно на стене.

И это было проделано, так или иначе, на глазах у Дозора. Как если бы Дозора не существовало, как если бы Дозор был неуместной деталью. Вот что было мучительно.

Разумеется это было правдой. И это только делало все еще хуже.

Что его еще больше злило, так то, что он ослушался приказов. Несомненно он раскопал эти следы. Но на верхней полке его старинного стола, скрытый под слоем пустых бутылок, лежал гипсовый слепок. Он ощущал его присутствие, невзирая на три слоя дерева.

Он не мог вообразить, что же в него могло влезть. А сейчас он мог пойти в мыслях еще дальше, вообразив конечность.

Он осмотрел свои, желая лучше выразиться, эшелоны. Он попросил старших офицеров переодеться в простую одежду.

Для сержанта Двоеточие это означало, что он, всю свою жизнь проносивший форму, вынужден был облачиться в костюм, который надевался на похороны, раскраснелся и чувствовал себя весьма неудобно. В то время как Валет…

— Я сомневаюсь,

что смогу сделать более понятным слово «простой»? — сказал капитан Бодряк.

— Это то, что я надеваю после работы, начальник. — укоризненно сказал Валет.

— Сэр. — поправил Двоеточие.

— Мой голос тоже в простой одежде. — сказал Валет. Первоначальной, вот что это такое.

Бодряк медленно обошел вокруг капрала.

— А ваша простая одежда не заставляет старушек падать в обморок, а мальчишек бежать за тобой по улице? — сказал он.

Валет с трудом включился. Он был не в ладах с иронией.

— Нет, сэр, начальник. — сказал он. — С этим все в порядке, это такой стиль.

Это было общеизвестно. В Анке было настоящее поветрие на большие шляпы с перьями, брыжи, укороченные камзолы с золотыми петлицами, панталоны клеш и сапоги с фигурными шпорами. Незадача была в том, как представлял это Бодряк, что большинство из последователей моды обладало избытком телесных объемов для того, чтобы втиснуться в эти детали туалета, в то время все, что можно было сказать о капрале Валете, было то, что он утопал во всем этом.

Это могло иметь свои преимущества. После этого положительно никому не могло прийти в голову, когда они видели его, бредущего по улице, что это Дозорный, пытающийся выглядеть неприметным.

Так случилось с Бодряком, что он решительно ничего не знал о Валете, помимо работы. Он не мог даже припомнить, где тот живет. Все эти годы он знал о его существовании и никогда не задумывался, что в своей тайной личной жизни Валет был слегка павлином. Очень маленьким павлином, по правде говоря, павлином, которому зачастую выпадали весьма увесистые тумаки и шишки, но тем не менее павлином. Просто вы никогда не могли сказать, когда это проявится.

Он опять вернулся к предмету, который он держал в руке.

— Я хочу, чтобы вы вдвоем. — обратился он к Валету и Двоеточию. — смешались ненавязчиво, или навязчиво как в вашем случае, Валет, с людьми вечером и, э-э, посмотрели, не смогли бы вы заметить что-нибудь необычное.

— В чем необычное? — сказал сержант.

Бодряк заколебался. Он сам не был уверен в этом. — Что-нибудь. — сказал он. — Относящееся к делу.

— А-а. — сказал сержант, глубокомысленно кивая. — Относящееся к делу. Хорошо.

Наступила тишина.

— Возможно люди видели таинственные вещи. — сказал капитан Бодряк. — Или необъяснимые огни. Или следы. Вы понимаете. — закончил он в отчаянии. — следы появления драконов. — Вы имеете в виду, нечто вроде груд золота, на которых они спят. — сказал сержант.

— И девы, прикованные цепями к скалам. — сказал с видом знатока Валет.

— Смею заметить, что вы знатоки в этом. — вздохнул Бодряк. — Просто постарайтесь выполнить все как можно лучше.

— Это смешивание. — деликатно спросил Двоеточие. — должно включать в себя вхождение в таверны, распивание напитков и тому подобное, не так ли?

— До определенного уровня. — сказал Бодряк.

— А-а. — весело сказал сержант.

— Умеренно.

— Как прикажете, сэр.

— И за ваш счет.