Страйгер

Ш. А.

– Кто посмел стрелять на месте преступления?

Кажется, следователь всерьез обиделся на выстрелы. Ведь он, и только он должен был быть здесь хозяином положения. Он - представитель Власти, присланный сюда не кем-нибудь, а губернским прокурором, самим Александром Сергеевичем! И если кто-то тут посмел предъявить свои права на силу - пусть и с помощью оружия - это не могло остановить его, посланника прокуратуры. Это могло только подхлестнуть, почти взбесить! Но только почти - потому что при следователе всегда была его стальная следовательская воля.

Эта

воля остановила сейчас все движение вокруг.

Замерли вбежавшие за следователем люди, загораживая проход - так что те, кто хотел еще втиснуться в комнату, уже не могли этого сделать. Оцепенел Степан Федорович - с поднятым пистолетом. Даже визгливое стенание бритоголового, страдальчески квохтавшего над своей простреленной рукой, стало тише.

Да, этот человек, этот чернопиджачный следователь губернской прокуратуры своей неимоверной волей мог бы укротить и тигра!

Только Андрей не был тигром. Он был человеком, что в некоторых обстоятельствах гораздо опасней.

И Андрей очень спокойно (главное - не волноваться по пустякам!) взял, почти обнял руку Степана Федоровича своей иномирной рукой... Или не рукой - сейчас это было совершенно не важно... Важно, что пальцы Степана Федоровича оказались во власти Андрея. И Андрей - уже не сам, а пальцем решетниковского охранника - привел в действие спусковой механизм той миниатюрной дьявольской игрушки, что была направлена в сторону черного следовательского пиджака.

Пистолет коротко громыхнул. От дверной рамы, прямо возле щеки следователя откололась щепка. Все, кто стоял, столпившись в дверях, ахнули и дружненько, дисциплинированно присели. А некоторые даже плашмя шмякнулись в коридоре на пол.

Но только не следователь! Он остался стоять на месте. Лишь побледнел так, что щетина синеватым слоем выступила на щеках.

– Так это вы стреляли?
– с горьким осуждением спросил следователь Степана Федоровича.

– Это не я...
– пролепетал тот, не меньше следователя пораженный произошедшим.

– Как - не вы?
– обвинительные интонации зазвенели опасным металлом.
– Вы только что выстрелили в меня! В представителя закона! Вы будете отрицать очевидное? Вы, в присутствии свидетелей... Да вы знаете чем это для вас грозит?..

– Я не хотел...
– принялся оправдываться Степан Федорович.

– Опустите же, наконец, пистолет!
– прикрикнул следователь.

Лучше б он этого не делал.

Степан Федорович вздрогнул от его окрика, палец его толкнул курок - почти сам! Андрей ему практически не помогал - только совсем чуточку. А вот что Андрей сделал, так это слегка подкорректировал дрогнувшую руку Степана Федоровича: так, чтобы пуля не таранила больше ни в чем не повинную дверную раму, а нашла более достойную цель. В виде роскошного черного пиджака из почти натуральной кожи.

– Ай!
– вскричал следователь, хватая себя за простреленный бок. И принялся медленно заваливаться навзничь, на головы людей, присевших и прилегших позади.

– Это пистолет!
– простонал Степан Федорович.
– Он сам!..

– Конечно, пистолет...
–

прошептал следователь и упал окончательно.

Головы, плечи и тела окружающих людей как-то очень бойко раздвинулись, отшатываясь. В освобожденное пространство следователь и рухнул с коротким, но выразительным стуком.

– Да что ж это делается!
– в отчаянии воскликнул Степан Федорович и в сердцах швырнул пистолет на пол - слишком уж опасным и самостоятельным оказалось его личное оружие.
– Видите, я больше не стреляю! Все видите?

Но его миролюбивое заявление - которое может быть и понравилось бы окружающим людям - это заявление решительно не понравилось всем видам оружия, скопившегося в комнате. А скопилось оружия, оказывается, немало!

Не у одного Степана Федоровича сработал оборонительный рефлекс, не один он выдернул из потаенного места любимый ствол. Их, этих стволов, в комнате оказалась целая уйма. И все они, прямо в руках хозяев, начали вдруг дёргаться от выстрелов. Совершенно самостоятельных. Большей частью пули летели в потолок или в стену, но иногда и в товарищей по службе.

Тут-то и выяснилось, что служба у олигарха таит много неприятных неожиданностей. Чего уж приятного в том, что в тебя начинают палить твои же сослуживцы?

Поднялся ужасный гвалт. Кто-то пытался вскочить, кто-то, наоборот, еще плотнее вжался в пол. Но когда на полу вновь пробудился автомат в дымящейся тряпочке, когда он принялся методично обстреливать всех, крутясь на месте волчком, тут уж публика не выдержала. Треск автоматных очередей послужил сигналом к решительному отступлению.

С визгом и стоном народ рванул наружу - кто на четвереньках, кто ползком. Не подбирая раненых и не заботясь о брошенном оружии - а его побросали почти все, поскольку держать в руках оружие становилось смертельно опасным делом. В общей панике каждый думал только об одном - как можно скорее убраться со столь жуткого места!

Страх был так велик, что выгнал людей не только из квартиры, но заставил катиться вниз по лестнице, минуя лифт - аж до первого этажа.

Лишь за дверями подъезда паника перешла в осмысленные выражения. Выражения не слишком разнообразные, скорее даже монотонные, учитывая одинаковость употребляемых в них слов. Впрочем, несмотря на монотонность, их интенсивность не только не угасала, но с каждой минутой набирала силу. Потому что к первым добежавшим до спасительных дверей подъезда, постепенно присоединялись раненные, ковылявшие в задних рядах.

Завершая отступление, во двор вывалился Степан Федорович, хлопнув хилой подъездной дверью.

Он не был ранен. Но был бледен и расстроен необычайно. Первое же серьезное задание, полученное им в новой должности, оказалось с треском провалено. И вряд ли достойным оправданием послужит то, что причиной провала оказалась пальба ...

– Все живы?
– мрачно спросил он.

– Все... Следователя только нету!

– Твою ж мать...
– в очередной раз тоскливо пробормотал Степан Федорович. Еще смерти следователя ему не хватало!