Страсти
Шрифт:
Баязид поинтересовался, что они хотят ему преподнести.
Ихтияры сказали, что у них есть гарам-заде, то есть проходимец, жулик, которого они купили всего лишь несколько дней назад у племени тава, потому что тава на звон золота поворачиваются так, будто там Мекка. Этот гарам-заде хотел взбаламутить племена против всемогущего султана, он пытался это делать даже здесь, будучи купленным за кошелек старого серебра, наверное, это очень опасный преступник.
Баязида повели в овечью загородку, и там в углу, среди овечьих катышей, в липкой жиже, он увидел связанного грязными ремнями человека, будто две капли воды похожего
– Почему же вы его так, к овцам?
– спросил Баязид.
– А где же беречь?
– ответили ихтияры.
– Племя всегда в пути. Зинданов у нас нет.
– В Токате тюрьма для государственных преступников. Можно было бы послать его туда.
– До Токата далеко. Да и не отдадим его никому, потому что он наш. Сказано ведь, что купили у тава.
Баязид обошел загон, приблизился к связанному.
– Кто ты?
– спросил Баязид.
– Мустафа, - ответил тот.
– Мустафа мертв.
– А кто видел его мертвым?
В самом деле, кроме султана, дильсизов и Зала Махмуд-паши, никто не видел. Никто даже не знает, где похоронены останки шах-заде, иначе янычары выкопали бы тело и сделали своим султаном мертвого.
– Не знаю, кто ты и откуда, но затеял это ты напрасно, - спокойно промолвил Баязид.
– Недоброе это дело...
– А я знаю, что ты шах-заде Баязид, и поражен, как ты можешь допустить, чтобы я лежал пред тобой в этой грязи, да еще и связанным.
– Если бы я сюда не заехал, ты лежал бы, наверное, еще дольше.
– Но ты заехал и стоишь надо мной.
Баязид обернулся к ихтиярам и сказал, чтобы развязали гарам-заде. Те ответили, что развязать, конечно, можно, почему бы и не развязать, если велит сам шах-заде, да благословит аллах его доброе сердце и пусть глаза его никогда не видят людской неволи и людских страданий: разве же не к каждому придут после смерти черные ангелы Мункир и Накир и не каждого станут истязать, допытываясь о грехах? Да и для них самих один вид человека, лишенного возможности и способности свободно передвигаться, человека, так тяжко угнетенного и обездоленного, разве не тягчайшее наказание? Для их глаз это такая же мука, как увидеть тот день, когда небо расколется и станет желтым, как кожа, и когда горы сдвинутся и станут как шерсть, а потом развеются и станут миражем. Но ведь они хорошо знают, какие поступки следует считать дозволенными человеку, то есть халал, а какие запрещенными - харам - или и вовсе негодными - макрух. Этот человек хотел поднять племена против его величества султана, пусть аллах дарует ему многолетие и благополучие. И когда же? Когда могучий падишах со своим непобедимым войском стоит рядом и его карающая рука нависает над всеми сыновьями дорог и странствий, пусть никогда не укорачивается эта рука и пусть защитит нас от страха. Вот почему этот человек пребывает в состоянии законном, развязать же его будет беззаконием.
– Хорошо, - сказал Баязид, терпеливо выслушав хитрых мудрецов, - я куплю его у вас. Вы заплатили за него кошелек серебра, я даю вам кошелек золота.
Старики оживились. Ведь сказано: "И что дает тебе знать, что такое
Баязид взял у своего хазнедара кожаный кисет с золотом, бросил ихтиярам. Кисет исчез где-то в таинственных складках широких грязных халатов, но никто не кинулся развязывать гарам-заде.
Баязид уже не рад был этому приключению. Где-то далеко отсюда, в караван-сарае у дороги, лежит мертвый Джихангир, которого теперь ничто уже не интересует, а его, Баязида, любопытство загнало так далеко, что не знал теперь, как и выпутаться. Хитрые юрюки, словно бы нарочно подложили ему на пути этого искусного мошенника, выдающего себя за шах-заде Мустафу, они хорошо знают, что султанский сын не оставит этого гарам-заде здесь, а заберет его с собой или же велит немедленно убить. Вообще говоря, последнее было бы наилучшим выходом для всех, кроме самого гарам-заде. Но Баязид не чувствовал в себе такой жестокой решительности, к тому же стояли рядом две смерти его братьев - не достаточно ли? Оставить гарам-заде в руках юрюков тоже не мог. Счастье, что они показали этого Лжемустафу ему, а не отвезли тайком янычарам. Вот тогда была бы настоящая беда.
– Ну, - начал раздражаться Баязид, - почему же никто до сих пор не развязал этого человека?
Ихтияры караевли объяснили, что они передают его достойному шах-заде в таком виде и состоянии, в каком приобрели у племени тава, то есть связанным, а уж дело его высочества султанского сына велеть развязать гарам-заде или забрать так.
Баязид велел своим огланам освободить гарам-заде от пут и, когда тот встал пред ним, сказал:
– Тебе дадут другую одежду. Простого оглана. И поедешь со мной.
– В Стамбул?
– спросил тот.
– Там будет видно. И забудь о том имени, которым имел наглость назваться.
– А если я в самом деле Мустафа? Сколько раз ты видел меня в Стамбуле и никогда не сомневался в моей подлинности, почему же теперь не веришь?
– Кто ты?
– уже тревожась, тихо спросил его Баязид.
– Я должен был убить тебя еще там, в овечьем загоне.
– Но ты развязал меня и сделал доброе дело. А если я и в самом деле шах-заде Мустафа...
– Кто ты?
– снова переспросил Баязид.
– Мустафа убит. Я сам видел его тело.
– А если убили не того Мустафу? Кто может знать, где настоящий, а где ненастоящий?
– К султану пришел настоящий. Должен был прийти.
Человек засмеялся. Голос, смех - все как у Мустафы.
– Ты говоришь "должен был прийти". А если на этот раз случилось иначе? Никто не знает, что даже в свой гарем Мустафа ходил не всегда сам, посылая часто своего двойника, может, потому и родился у него только один сын.
Баязид обрадовался. Наконец произнесено это слово: двойник!
– Так ты был двойником Мустафы?
– Кто это может знать? А может, убитый был моим двойником?
Но Баязид уже не отступался:
– Каково твое настоящее имя?
– Мустафа.
– А до этого?
– До этого - не знаю. Забыл.
– Вспомни. Если хочешь жить, вспомни.
– Димитр.
– Ты христианин?
– Такой же правоверный, как и ты.
– Родился христианином? Где родился?
– Это было давно.
– Не так уж и давно, чтоб забыть. Где?