Страшные истории для девочек Уайльд
Шрифт:
– Наследственность? Предательство лучшего друга? Парень, которого ты любил как брата, проникся к тебе другими чувствами? Твои принцы тебя бросили?
Его глаза походили на тюремные камеры, манящие Изолу к себе, чтобы навечно сделать пленницей.
– Неважно почему. Серьезно. Потом это становится уже неважно.
Не говоря больше ни слова, они обнялись. Изола и парень катались на колесе обозрения, не выпуская друг друга из объятий, не вытирая слез и не глядя вниз.
– Пятым драконом, –
– Не надо! – взвизгнула Изола, умоляя сказочного принца не совершать ошибку.
Но мама закончила:
– Принц внял голосу своего сердца, а не трезвому рассудку брата, и это завело его в пасть к пятому дракону, и второй принц больше уже никогда никого не полюбил.
Вставшие часы
Изола еще никогда не чувствовала себя такой одинокой. Она оказалась отрезанной от всех: как ни пыталась, в обществе Лозы никак не получалось оттаять. Изоле было не по себе; она просовывала под маску большие пальцы, но та не снималась.
Изола избегала Эдгара; после случившегося с Джеймсом она вновь отчаянно хотела уберечь соседа от неотступно следовавшего за нею зла, хотя и понимала, что скоро растеряет решимость. Она нуждалась в утешении и только оттягивала неизбежный визит в дом через дорогу, цепляясь за Алехандро, свою комнату и толстую книгу сказок, с которой почти не расставалась.
Тем временем мама Уайльд проводила дни в кровати, ночи – в ванной, а вечера – в Церкви Разомкнутых Сердец.
Походы в церковь не имели ничего общего с теми концентрированными выбросами энергиями, что сопутствовали маниакальной фазе болезни. Изола подозревала, что мама втайне верила: где-то в церкви спрятано лекарство из жидкого золота. Может быть, намазанное на краешки старых монет в чаше для пожертвований или замороженное в слитках, спрятанное внутри алтарных свечей или в створках дверей исповедален, а то и погребенное среди записей личных откровений с сеансов групповой терапии.
Изола не могла осуждать ее попытки принять желаемое за действительное, но все равно обижалась. Как это мама не видит страданий дочери, когда Изола годами облегчала ее, мамину боль?
Отец даже не замечал, что мама покидала дом номер тридцать шесть.
Они просто жили вместе под одной крышей, но каждый – в своей скорлупе.
Неизбежное наступило в марте. Возвращаясь из церкви, мама хлопнула дверью слегка сильнее обычного и с небывалым энтузиазмом сбросила
– Представляешь, насколько эти люди наглые! – воскликнула она. – Экзорцизм, Изола! Они попытались подвергнуть меня экзорцизму!
– Чтобы ты пропотела как следует, что ли? – неуверенно переспросила Изола.
– Идиоты! – бушевала мама. – Я просто хотела попробовать сменить обстановку – и вот пожалуйста, на тебе! О, Изола, обещай, что никогда не свяжешься с религиозными психами, особенно такими, которые верят в одержимость!
– Ты же сама отправила меня в католическую школу, – озадаченно заметила Изола. – Совершенно несовременную. Именно в это они там и верят.
Отпрыски весны
Весна привнесла в образ Изолы воздушный налет женственности: открытые плечи, белые платья и волосы, заплетенные в косы, – она играла в девственницу-самоубийцу с жеребячьими босыми ногами. Короткие светлые волоски на бедрах поблескивали в солнечном свете. От нее пахло персиками, а на руках она носила браслеты из бархатных шнурков и камешков, видимо, найденных давным-давно в лесу.
Но весна принесла и кое-что еще.
Эдгар дал ей подержать пухлого розового младенца.
– Изола Уайльд, – объявил он, – поздоровайся с Паком Вивьеном Ллевеллином.
Малыш Пак заворочался, проснувшись в колыбельке из ее рук. Высунул крошечные пальчики из рукавов распашонки. Молочно-серые глаза попытались сфокусироваться на лице Изолы, но потом ребенок сонно моргнул и сосредоточился на золотом кольце, болтающемся на цепочке на ее шее.
– Пак – это из пьесы «Сон в летнюю ночь», а Вивьен – это, по мнению мамы, тоже мужское имя, – пояснил Эдгар, доставая из-под дивана макет. – Честно говоря, мне и самому кажется, что со временем они становятся все страныне и страныне.
Изола ничего не сказала. Она смотрела на ребенка с выражением ужаса на лице.
Эдгар подавил вздох и немедленно устыдился за свое разочарование. Иногда разговор с Изолой походил на монолог на кладбище – как будто его слушало множество ушей, но из-под земли не доносилось ни одного призрачного голоса.
Что-то с ней было не так, но Эдгар ничем не мог ей помочь, кроме своей доброты. По крайней мере, именно так сказала Цветок Лотоса о милой светловолосой соседке и о женщинах в целом, когда он признался матери, что Изола с каждым днем все больше от него отдаляется.
Вот что сказала Цветок Лотоса:
– О, милый, если даже поэты не смогли разгадать тайну женской души, то куда уж тебе?
Прояви к ней доброту и будь всегда готовым выслушать, если она захочет поговорить.
Но высосать из нее чудаковатость не получится, Эдгар.
Это же не яд.
Договор расторгнут
Лес Вивианы выглядел еще хуже, чем в последний раз. Изола не ступала под сень деревьев с кошмарного окончания вечеринки по случаю дня рождения Эдгара – отец, принцы и инстинкт самосохранения вынуждали ее держаться оттуда подальше.