Странный генерал
Шрифт:
– Только что перед тобой и прискакал.
– Откуда путь?
– Да с рудника нашего, из Йоганнесбурга.
– Ну-у? Значит, Беллу свою с тестем видел? Уже прыгает Артур на своей сломанной?
– Прыгает. Уж и костылек забросил. Только все же сдал старик, не тот стал. Надломился.
– Годы.
– Годы, – согласился Дмитрий.
– Ну, рассказывай.
– Да подожди ты, дай на тебя погляжу… Коммандантом, выходит, стал?
– А что, негож?
– В самый раз.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись – просто так, беспричинно.
– Дик! – окликнул
К ним приближались Агата Брюгель и ее внук Франс. Его Дмитрий сначала и не узнал: так возмужал и раздался в плечах этот парень. Агата, ссохшаяся, но еще прямая, подойдя, поклонилась и сказала:
– Я уже знаю, Дик, люди передавали, но все же ты расскажи мне, ведь ты был рядом.
– Садитесь, тетушка Агата.
– Нет, Дик. Рассказывай.
Молча, с застывшим лицом, лишь опустив глаза и не подняв их до конца рассказа, выслушала она, как ее муж решил остаться в лагере Кронье, как долгую, тяжелую неделю отбивались они от наседавших англичан, как жгли и крошили лагерь вражеские снаряды, как геройски, спасая жизнь Кронье, погиб Клаус и как принял смерть муж ее Гуго Брюгель. Не шелохнувшись, чуть покусывая губу под пробивающимися усами, стоял рядом Франс – ее последняя кровинка, внук. Они и не заметили, как плотным кольцом окружили их боевые друзья павших, бородатые пропотевшие буры с кирками и лопатами – только что рыли окопы.
– Да! – спохватился Дмитрий. – Я сейчас! – и бросился к палатке.
Он вернулся с роером, старинным, дедовским ружьем Брюгеля.
– Вот, – тихо молвил Дмитрий. – Ведь он не раз говорил… он хотел, чтобы это ружье осталось в верных руках, – и посмотрел на Франса.
– Дай, – беззвучно сказала Агата и протянула прямые, как палки, руки.
Дмитрий бережно подал ружье. Она приняла его и поднесла к лицу. Сухие губы прильнули к шестигранному, запятнанному ржавчиной и кровью стволу.
– Возьми. – Старуха повернулась к внуку; он принял роер, ее руки бессильно упали. – Спасибо тебе, Дик.
– Спасибо, – как эхо повторил Франс.
Они пошли к своему фургону, и буры, расступаясь перед ними, молчали. Никто не сказал Франсу слов о мести за деда и отца: зачем напоминать человеку, что он должен дышать?..
Расходились буры насупленные и сосредоточенные. Через несколько минут уже вдалбливались в неподатливую землю горного склона кирки, вгрызались лопаты, сжатые в мозолистых фермерских руках.
– Мить, ты передохни пока, я пройдусь, посмотрю, как ложементы роют, – сказал Петр.
– Давай, дело командирское, а я к лошадям схожу.
Петр обошел позицию коммандо, еще раз выверил секторы обстрела, уточнил с фельдкорнетами расположение второй и третьей линий окопов, заглянул к артиллеристам, потом прошел в лесок, где укрывали лошадей, и часть коногонов отправил на рытье траншей. Всюду люди были деловиты и молчаливы. Небо было ясное, солнечное, а во всем ощущалось приближение чего-то грозного и тягостного.
– Питер, ты велел бы разжечь большие костры, нагреть воды в котлах, – сказал Антонис
– Рано помирать собрался, – буркнул Петр.
– Помирать не помирать, а в чистом-то лучше.
В суровые эти минуты расплывшееся от улыбки лицо Каамо показалось Петру странным: очень уж оно не соответствовало обстановке.
– Ты чего? – недовольно спросил он, глядя на запыхавшегося дружка.
– Идем перьмень есть.
– Чего-о?
– Русская перьмень. Я сам стряпал. Готова. Дик ждет…
Они устроились у небольшого костерка в лощине за кущей чахлых мимоз.
– По такому поводу и чарку бы можно пропустить, – сказал Петр.
– Даже обязательно! – Дмитрий с готовностью потянулся к фляге.
Они ели и поглядывали друг на дружку: соскучились.
– Ну, расскажи, как там дела-то у нас на руднике, – попросил Петр.
– Да какие уж там дела! Стоит рудник, все замерло. А дома тишь. Привез я Эмму Густавовну, так они с Беллой приданое моему наследнику готовят. В ноябре на крестины тебя позову. Старик, тот скучает без дела. А рудничок наш готовится подорвать. Не хочет англичанам оставлять. Вот как мы дрогнем здесь – считай, шахтам конец.
– Дрогнуть не дрогнем, а отступить придется, – спокойно сказал Петр. – Робертса нам здесь не удержать.
– Но все же… продержаться бы… Давай-ка еще по одной…
Доедали последние пельмени, когда рявкнул снаряд и зеленоватое облако лиддитового дыма вспухло неподалеку. Потом разрывы взметнулись стеной.
– Хорошо, перекусить успели, – сказал Дмитрий, обтирая ложку и пряча ее за сапог.
С утра дул сильный юго-восточный ветер. Он срывался, должно быть, со снежных вершин Катламбы, – столько было в нем холода. Но Мориц не взял с собой ни карос, ни куртку: это было бы подозрительно. «Куда это ты направляешься, Мориц?» – спросили бы у него, заметив теплую одежду. А знать куда, не должен никто.
Повертевшись возле дома, Мориц юркнул в конюшню, выглянул оттуда – никто за ним не наблюдал – и перебежал к каретному сараю. Обогнув его, он, крадучись, двинулся по оврагу к дальнему его концу, где росла старая смоковница.
У смоковницы еще никого не было. Мориц затаился в высоком сухом бурьяне. Лучше немножко померзнуть, чем опоздать: господин Мор ждать не любит, и, хотя он ходит сейчас без палки, кулаки у него по-прежнему крепкие.
Мориц дрожал. Не только от холода, больше от другого – от страха, от опасности и напряжения. Он негр не глупый, он понимает, что не сегодня, так завтра англичане уже ворвутся в Йоганнесбург, и тогда все волнения окончатся и господин Мор выдаст ему обещанную награду. «Купишь себе дом», – сказал он Морицу. Нет, Мориц похитрее, и дома ему мало. Он будет иметь свою лавку. Вот так. Он станет ходить в шелковом цилиндре, как сам президент, и даже заведет себе слуг. Эта дрянь Марта будет снимать с него башмаки, и весь поселок будет ему кланяться. О, Мориц совсем не глупый негр, он сумеет устроить свою жизнь, только дайте ему, господин Мор, те фунты стерлингов, что были обещаны!