Сто полей
Шрифт:
Ночью он допрашивал арестованных.
Арфарра не собирался быть дураком, который – двух сажает, третьим садится сам. В Варнарайне были слишком много людей, арестовывать которых – все равно, что разжигать костер мокрой соломой: и костер не загорится, и дым глаза выест.
Он понимал, и они понимали: те, кого араван отправит ко двору, будут повешены, те, кого он осудит на исправительные поселения, не будут помилованы.
Имена преступников были согласованы со столицей, глаза их были тоскливы и безнадежны. Они тщетно пытались оправдать свои действия здравым смыслом и
К утру араван пришел в себя. Он порвал приказ об аресте Сына Ира в клочки и клочки сжег, чтобы никто не видел. В истории империи не было случая, чтобы желтый монах был арестован. Защитнику устоев – нельзя покушаться на устои. К тому же этим бессмысленным и суеверным арестом воспользуются его противники.
Почти через год указ государя о даровании почетного звания и упорство некоторых лиц, отправленных в столицу, потребовали присутствия аравана Арфарры во дворце.
Юный семилетний государь удостоил его личной аудиенции и радостно улыбнулся чиновнику. Это был счастливый день для маленького императора: сегодня он впервые добился от матери разрешения самому говорить тронную речь.
Государь сказал:
– Ныне древние законы восстановлены по всей империи, и с исчезновением «твоего» и «моего» исчезли зависть и злоба. Земли уравнены: богатые не своевольничают, а нищие не бунтуют. Мир пребывает в равновесии, народ пребывает в довольстве, звезды движутся сообразно предписанному, и благодаря этому крестьяне варят из одной рисины горшок каши, а в государевом саду вновь поселились золотые черепахи.
Государь улыбнулся матери. Он был уже большой, он понимал, что говорят, и понимал, что говорит правду. Ему уже объясняли, как движутся звезды: а с золотой черепахой Шушу он сам играл каждый день. Он склонил голову, слушая, как государственный секретарь повторяет его речь присутствующим: те сами не могли услышать государева голоса. Наконец-то не он повторяет за другими, а другие – за ним.
Араван Арфарра целовал одежду государя, кося глазами вбок. Там, за спиной государыни, стояла ее фрейлина, жена первого министра: платье ее, лунного цвета, было заткано жемчужной пылью, в волосах сияли звезды, подобные плодам Золотого Дерева, и от красоты ее рушились города и умирали люди: это была сестра короля Варай Алома, прекрасная Айлиль. Арфарра сам устроил этот брак.
Женщина стала оправлять своими тонкими пальцами воротник на платье государыни, и перстень-печатка с розоватым сапфиром на безымянном пальце был – Арфарра знал это совершенно точно – подарком Даттама.
Пестро разодетый чиновник кончил государеву речь, и вынул заготовленную бумагу.
"Государь обижен, – читал он, – равновесие и порядок нарушены в Варнарайне.
Араван Арфарра сосредоточил в своих руках необъятную власть. Он переманил на свою сторону еретиков и варваров из военных поселений. Он обманом овладел тайными знаниями храмов. Он хватал честных чиновников. У иных вымогал взятки за освобождение, а иных приказывал забить палками до смерти. Дошло до того, что управы опустели, а чиновники занимались делами в колодках и под стражей, ибо некому
Государь глядел на коленопреклоненного аравана любопытными черными глазками-пуговками. Все чиновники были либо противны, как первый министр, либо глупы, как этот араван. Хочет отпасть от государя – и осмеливается явиться ко двору.
– Что вы можете сказать в свое оправдание? – спросил государь.
Араван был совершенно спокоен. Он заговорил, глядя лишь на мальчика.
– Год назад, – сказал он, – государственный преступник Баршарг сказал мне: «Новый первый министр никогда не забудет, что вы назвали его проказой, поразившей кости государства!»
И другие, странные люди, предупреждали меня – как будто я сам этого не понимал.
Но я понимал и другое – как много может сделать один человек.
Год я управлял провинцией. За зиму я построил дамбы и каналы в верховьях Орха. Это дало работу восьмидесяти тысячам нищих, которыми кишели города. Я накормил их зерном, припрятанным богачами, роздал им орошенные пустоши и снабдил ссудами, семенами и инвентарем. В этом году они сняли первый урожай. Экзарх Харсома не делал этого, чтобы люди продавали свой труд и свое тело, чтобы они становились рабами и нищими.
Меня могут казнить, но восемьдесят тысяч наделов – останутся.
Богачи скупали землю, но не платили налоги, а бедняки, продав землю, не освобождались от податей. Простой народ, будучи не в состоянии прокормиться, уходил и занимался торговлей. Власти не заботились о бедняках и не карали за попрошайничество.
Я покарал богачей, отдал в казну украденное – вместо налогов, сдираемых с бедняков, и раздал им земли. А когда на многих государственных землях в этом году был неурожай, я помог крестьянам ссудами, они сохранили свою свободу и не ушли в наемные рабы.
Богачи выращивали на захваченных землях не то, что предписано государством, а то, что выгодно богачу.
Я велел, чтоб древние законы соблюдались, я раздал семена хлопчатника и конопли, и проследил, чтобы каждая община высадила четыреста тутовых деревьев и по двести жужуба и хурмы, согласно древним законам. Я приказал раздавать ткацкий инвентарь. Меня могут казнить, – но люди в деревнях теперь еще долго будут носить домотканый хлопок, и не будут принуждены разоряться на покупную шерсть.
Экзарх Харсома принуждал платить налоги не продуктами, а деньгами, – получалось, их берут не с земли, а с имущества. Я отменил денежные налоги. Вместо того, чтобы брать с бедняка денег, которых у него нет, и тем заставлять его торговать, – я предоставил бедняку земли и ссуды.
Араван умолк на миг и опять поглядел на первого министра. Тот слушал бесстрастно, только постукивал пальцами по витому столбику трона. На безымянном пальце поблескивал большой розовый камень: один из тех небывалых камней, что должны были остаться Даттаму от чужеземцев из Западного моря.