Сто полей
Шрифт:
– Ну, – сказал Нуш Ванвейлену, – как только Даттам вернется, ему сразу все доложат, а так, – пойдемте, поищем его по городу.
Взяли еще одного приказчика, Хоя, и пошли.
Базар на пристани был опять пуст, несмотря на рабочий день. Занавеси государственных лавок и мастерских были широко распахнуты, люди трудились старательно, как на сцене, и на задниках сцены, в соответствии с требованиями самого истинного реализма, древние государи улыбались звериными физиономиями.
На площади перед управой двое стражников лениво отгоняли мух от тела аравана Баршарга: тот качался
Ванвейлен подошел к покойнику и так долго на него глядел, что даже стражнику не понравилось:
– Чего смотришь! Не воскреснет, небось!
Ванвейлен отошел. Он уже понял, что приказчики Даттама не ищут, а ходят из харчевни в харчевню, да слушают, кто чего говорит, да читают декреты Касии. «Да! – подумал Ванвейлен, – это не Ламасса, на этот город гнев Небес за непокорство не обрушится!»
Ванвейлен спросил их мнение о новом режиме. Младшенький Хой рассеянно махнул рукой на полупустые улицы, где народ бродил с радостными и полыми лицами.
– Хорошо, – сказал он. – Чиновников – нет. Арестов – нет. Погромов – тоже нет.
– Каких погромов?
– А после смены власти погромов. Справедливость – дело всенародное. Жнец колосья жнет, воробьи зернышки подбирают. Ведь если кто-то обогатился, то за счет народа, так? А если за счет народа, то ведь это только справедливо, чтоб народ отнятое обратно разделил, так?
– И то, – добавил спутник, – если не давать народу участвовать в грабежах, то он, несмышленый, чего доброго, не торжеству справедливости радовался, а арестованным бы сочувствовал.
– А сейчас почему тихо? – спросил Ванвейлен.
Приказчик Хой тяжело вздохнул и поглядел в безмятежное озеро перед центральной площадью, над которым, как на ветке мирового дерева, качался покойник.
– Может, Иров день, – неопределенно протянул он.
– Чего-чего? – не понял Ванвейлен.
– Иров день, – уже увереннее проговорил приказчик.
Он стал объяснять: в каждой провинции при столице есть желтый монастырь, и время от времени в нем объявляется великий Ир. Объявляется нечасто – раз в два-три года, по всей империи, а в одной и той же провинции и вовсе редко: обычно раз в тридцать, а то и пятьдесят лет. В Варнарайне последний раз Ир побывал тринадцать лет тому назад: как раз перед бунтом Небесных Кузнецов.
– И каков Ир из себя? – спросил Ванвейлен.
– Ну, самого-то Ира никто, кроме желтых монахов, не видит. Они люди праведные, не то что наша братия, шакуники. Если Ира небескорыстный человек увидит – с ума сойдет. Как Ир родится, – в городе праздник. Все управы нараспашку, чиновники народу кланяются, люди нагишом бегают, всех бесплатно кормят. Через неделю у Ира родится сын – один из желтых монахов. Он уже идет по всей провинции, людей лечит, будущее предсказывает. Это большое счастье – если Сын Ира прошел. Там и урожай выше, и люди здоровее. Да вы сами увидите. Иров день уже месяц назад как был. Сын Ира уходит на восток, возвращается с запада; через четыре-пять дней придет и к нам на фабрику.
– Стало быть, –
– А чего же не верить? – обиделся приказчик Хой. – Вон у тебя на шее божок-то болтается… Небось, тоже умеет лечить. А твоему божку против сына Ира – как уездному писцу против столичного хранителя покоев…
Приказчик Нуш не выдержал и захохотал.
– Ты его не слушай, господин, – сказал Нуш. – Это все глупости про Ира рассказывают. А что погромов нет, так это потому, что нищих мало. Раньше, если ты без общины или без цеха – значит, ты голь перекатная. А теперь ты маленький, да человек. Зачем человеку справедливость наводить, если у него кусок хлеба есть? Он бы и не прочь, да понимает: сегодня он справедливость чиновнику наведет, а завтра кто-нибудь – ему.
Возле колодца в нижнем городе толпились недовольные женщины: нынешней ночью из скважины ушла вода.
– Разве это бабье дело – править? – говорила бойкая толстая старуха. – Вот извели государя Харсому – теперь и с полей вода уйдет.
– А ведь кто извел-то, – сказала сухонькая, востроносая женщина рядом с Бредшо. – Храм Шакуника и извел. Как настоятель к телу подошел, так мертвец весь задергался. Сама видела.
Четверо путников снова зашли в харчевню. Здесь, в Нижнем Городе, харчевни были без открытых террас, зато кормили – не тем, чем предписано, а так, как заплатишь.
Ванвейлен ел тыкву на меду и прислушивался к разговору за соседним столом.
Человек в форменном кафтане гончара жаловался громким шепотом:
– Шесть тысяч бронзовых горшков для государева сада и к каждому два серебряных лопуха. Так он в документах нарисовал баржу как полную да и потопил ее по уговору. А лопухи теперь в частных садах. Мало того, что святотатство, – нам ни гроша не дал.
– Да, сказал его собеседник, – надо бы помочь государыне Касии покарать святотатцев.
Третий собеседник возразил:
– А карать-то нынче далеко идти. Экзарховы чиновники не просто так грабили. Они души свои отдали на сохранение в храм Шакуника. Держат их там в хрустальных кувшинах. Разобьешь кувшин – и нет человека.
– Какая у чиновника душа? – сказал с досадой гончар. – У него вместо души – серебряный лопух, да и тот краденый.
– Ну, стало быть, лопух и отдали на сохранение.
Приказчики посерьезнели и действительно стали искать Даттама. На поиски ушло три часа.
Господин Даттам взбежал по ступеням управы наместника.
– Наместник занят, – сказал ему стражник в желтой куртке.
Даттам молча шваркнул желтой курткой об стенку.
Наместник Рехетта стоял на мраморных мостках у Малого Океана и кормил пестрых рыб.
Даттам взбежал на мостки.
– Опять за старое, да? – заорал Даттам. – Мало вам миллиона мертвецов? Они вам спать дают, вам несправедливость спать не дает!
Пестрые рыбки разлетались от мостков, меняя цвет испуганно и стремительно, как человек меняет убеждения. Рехетта глядел на племянника непонимающими глазами.