Стихотворения

Червинская Лидия Давыдовна

* * *

С Новым Годом – и прощай до срока. Что с того, что нам не по пути… Каждая удача одинока, как моя любовь к тебе. Прости. От стола на золотом паркете словно тень огромного кольца. Каждый раз, когда на этом свете бьются в общей радости сердца, ты еще дороже мне. И ближе даже то, что разделило нас. Странно сознавать, что ты в Париже, той же ночью, в тот же час слышишь тот же голос из эфира: С Новым Годом … Тонкий бой часов… И далеким благовестом мира – звон цимбальный, еле уловимый, страсбургских

колоколов. С новым счастьем, друг любимый.

* * *

Я помню о тебе, Татьяна… Во мне еще жива любовь. Но, как за чтением романа, тревожна мысль, спокойна кровь. Я разуверилась во многом, скупее слезы и слова – что это: гибель, благодать? Теперь, когда над эпилогом уже склонилась голова, чего еще от жизни ждать… Скажи, какого откровенья, каких мучительных побед? Любви бесплодны вдохновенья. От них остался темный след: жуть суеверий, снов, гаданий, да ворох писем и бумаг… И яд мечты о том свиданьи, когда скажу спокойно я: Прощай, мой друг. Прости, мой враг. Сегодня очередь моя.

* * *

Мы больше ни о чем не говорим. Нам безразлично все и жалко всех. От жалости мы часто лжем другим (утешить этих, не обидеть тех- Какой же грех?) От безразличия мы лжем себе: нет правды в мире, смысла нет в борьбе – о чем же спор? Спор о любви. Той, что для всех одна. Той, что боролась с нами за свободу. Как можно жить, когда идет она в слезах, в лохмотьях, ночью, в непогоду на горе и позор… Луч солнца из тюремного окна, твой поднятый навстречу солнцу взор, чуть дрогнувшая на плече рука – совсем не бред… и далеко не вздор страх одиночества и смертная тоска по тем, с кем оборвался разговор.

* * *

Что в том, что мне бывало тяжело всю жизнь любить и ждать всю жизнь признанья… Пусть счастья не было – но счастье быть могло. И мне довольно этого сознанья, чтоб дальше жить, твердить как наизусть Слова любые… повторять движенья… ждать и бояться, что подступит к сердцу грусть соленою волною вдохновенья. Тогда меня преследуют (подряд слагаясь сами, строки за строкою) стихи, похожие на изумруд, на яд, На зелень, отраженную рекою… На твой лучистый и мертвящий взгляд.

* * *

Раннее солнце за красною шторой. Солнечный луч проникает в окно в противоречии с жизнью, в которой холодно, тесно, темно. В противоречии с ним – неизбежность гибели близкой, разлуки, конца… В противоречии – страстная нежность с жалостью острой при виде родного немолодого лица. Так разойтись, без единого слова… Этого я не пойму никогда. Мы и заметить, любя, не успели, как между нами возникла вражда. Чистое, яркое утро в апреле… Где это было? Когда?

* * *

Кто же из нас не писал завещания (несколько слов в назиданье другим), кто не обдумывал сцены прощания с жизнью немилою… с ней – или с ним? Все оказалось гораздо банальнее, не романтический выдался век. Не

отправляется в плаванье дальнее, не умирает легко человек. Годы идут, забываем войну. Старость подходит, а хочется жить – пусть безнадежно, но только любить… Или уехать в чужую страну, слышать вокруг незнакомый язык. Счастье, удача – всегда впереди, к переселению – кто не привык… Но почему замирает в груди сердце? Как будто бы ночью пасхальной в церкви холодный подул ветерок… Дрогнул и вспышкою вспыхнул прощальной тонкой свечи огонек.

* * *

Для большинства уже давно Россия – одноцветное пятно на пестрой карте двух материков. Язык, который можно изучать в числе второстепенных языков. И песни (милые – их пела мать). Для некоторых в слове этом Мечта нетленная, как первая любовь (в деревне, тем последним летом до первой мировой войны и революции). Своя, чужая кровь – и, может быть, сознание вины. Для нас Россия: сумрак, детство, как сказка, жуткое, тревожное, как звон колоколов невидимых церквей… Растраченное дедово наследство, необъяснимый вещий сон. И все-таки… всей сущностью своей нам так близка судьба ее поэта – трагическая, как она сама, как смысл молитвы, как слова завета или проклятия… Как не сойти с ума?

* * *

Эта Пасха почти настоящей была. Как бывает у добрых людей, дети красили яйца. За несколько дней золотые пеклись куличи… И доверчиво таял весь мир от тепла желтым воском пасхальной свечи. И казалось, что купол церковный высок, что понятны слова литургии. И хотелось так верить, как верят другие… Если правда, что путь наш, как вечность, далек, то разлука, как жизнь, коротка… А тоска по тебе – как живой стебелек облетевшего за ночь цветка.

* * *

Еще как будто не стемнело, но неба цвет уже не тот. Лицо приподнято несмело, полуоткрыт по-детски рот. Деревья городского сада синеют легкою листвой… Не в этой встрече ли награда за романтизм печальный твой? В заботе о чужой весне неопытной, нетерпеливой… Ждать, чтобы высоко в окне зажегся свет. Брести потом походкою неторопливой, с газетой, свернутым зонтом, под майским шелковым дождем.

* * *

По линии меридиана, при входе в Люксембургский сад скамейка у ствола каштана. Здесь столько лет тому назад… Так начинаются сказанья, так зарождаются стихи… Так – искупив свои грехи – мы не меняемся ни в чем. Ты слушаешь мое признанье и вспоминаешь о своем.

* * *

По улице вдоль Люксембургского сада мы долго бродили, встречая рассвет. Казалась прозрачной и хрупкой ограда. Казалось, что большего счастья не надо – казалось, что горя возвышенней нет. Все те же упреки, такие же просьбы – кого и чему научила любовь? Едва ли придется, но если пришлось бы, удел незавидный я выберу вновь, предпочитая удаче любой надежду на встречу – и гибель – с тобой.