Стихотворения

Червинская Лидия Давыдовна

* * *

Это было в памятном июне в девятьсот сороковом году. Светлой ночью было полнолунье поезд обстреляли на ходу. Раздавались возгласы и стоны в словно обновленной тишине, и лежали мертвые вагоны, как тела убитых, на спине. С легким треском рассыпались пули, мирно, как кузнечики в траве. Страх совсем исчез не потому ли, что в опустошенной голове промелькнула мысль, как предсказанье: сразу умереть не всем дано, мне с тобою суждено свиданье, долгое терпенье суждено… Это

было страшной ночью, летом. Путь был залит ярким лунным светом, Люди, лошади, орудья притаились на пригорке в маленьком лесу… Жизнь проходит. Предсказанья сбылись. Я воспоминание об этом бережно до гроба донесу.

* * *

В сумерках я просыпаюсь с привычною неумолимой тоской по тебе… Небо проходит над крышей фабричною, туча огромною куклой тряпичною словно застряла в трубе. Снова страницы вечерней газеты… Кончилась в Индокитае война, падает золото – слитки, монеты, мужа убила в припадке жена, скоро появится новая мода, месяц продлится плохая погода… Длится, продлится – а счастья все нет. Ночь, неизбежная ночь надвигается. В окнах фабричных уже зажигается синий, больничный, волнующий свет. Нужно терпение. Было терпение… Кто говорит, что не сходят с ума с горя? Ведь завтра опять воскресение, значит, и завтра не будет письма.

* * *

Лишь мысль об одном постоянна на фоне расплывчатых дум. Далекий, как шум океана, доносится улицы шум… Раскаты внезапного грома откуда-то издалека. Над крышей соседнего дома светлеют уже облака… Июльская ночь коротка. Июльская ночь бесконечна, не спится, и думаю я – измена твоя глубоко человечна, но как ограниченна, пусть высока, суровая верность моя.

* * *

Как в одиночной камере рассвет, под утро будит страшная тревога. Чего бояться, если ада нет? Не может ада быть по воле Бога. И если мир любить – прекрасный, грешный, – разлука с ним всё может искупить. Я думаю ещё – уже теряя нить, – что утешает только безутешный, и лишь сомненье может убедить.

* * *

Я жду твоего возвращенья, на время – я знаю – опять. Я жду не любви, а прощенья, но трудно – я знаю – прощать… За грусть, за безумную нежность, за памяти светлый мираж, такой же, как моря безбрежность, как южный любимый пейзаж – причудливых лоз равномерность и пальмы у розовых дач… За бедность мою и за верность, за праведный смысл неудач. За то, что взволнованность эта с годами опасней, темней… За счастье короткого лета, сгоревшего в несколько дней.

* * *

Жить в трезвости и созерцаньи, в закате праздничного дня – не замерзая без огня. Зачаровать свои желанья, прозрачно думать, слушать чутко… Печальной музыкой рассудка заполнить годы пустоты – забыть, но не предать мечты. А память о возможном друге, как солнце осени на юге, как

нежность золота мимозы воображеньем создавать… И сохраняя в сердце слезы, их никогда не проливать.

1939

Помню жестокие женские лица. Жар иссушающий. Страх. Как человек, поседела столица в несколько дней, на глазах. Долго над ней догорали закаты. Долго несчастью не верил никто… Шли по бульварам толпою солдаты — в куртках, в шинелях, в пальто. Не было в том сентябре возвращений с моря и гор загорелых людей. Сторож с медалью, в аллее осенней, хмуро кормил голубей. В каждом бистро, обнимая соседа, кто-нибудь плакал и пел. Не умолкала под песню беседа — родина, слава, герои, победа… Груды развалин и тел.

* * *

Может быть, нам это вместе приснилось (благодарю за участье во сне), а наяву ничего не случилось в нашей сиротски любимой стране. Правда едва ли бывает такою (так что нельзя прикоснуться рукою, все рассыпается в мертвой пыли). Правда была бы богаче, печальней. Так не уходят, как эти ушли… Чайки кружились над белой купальней, ласково флаг развевался вдали. Море вечернее двигалось к югу и возвращалось назад к берегам… Мы ни о чем не напомним друг другу и ничего не доверим словам.

* * *

Памяти Б. Поплавского

Все было: беспутство, безделье, в лубочных огнях Монпарнас, нелегкое наше веселье, нетрезвое горе. Похмелье и холод в предутренний час. Тоскливо… в граненом стакане вчерашние розы свежи… Светает в пустом ресторане… В те ночи, в редевшем дурмане легенда творилась из лжи. Пусть судят о ней поколенья. Но в мир наш, где памяти нет, доносятся отзвуки пенья оттуда, где ждет воскресенья в молчаньи погибший поэт.

* * *

Двенадцать месяцев поют о смертном часе… А жизнь по-новому, как осень, хороша. В ночном кафе, на вымершей террасе, в молчанья пьем и курим, не спеша. Куда спешить нам… Вечность наступила – мы даже не заметили когда. Исчезли дни. Слились в одно года. Лишь в смене месяцев по-прежнему есть сила и безутешность памяти земной… Минувшее – как темная звезда в огромном небе, залитом луной.

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

* * *

Когда-то были: мы — и бедняки (О них писали скучные поэты). Мы — и больные. Мы — и старики, Любившие давать советы. Когда-то были: воля и тюрьма. Мы, жившие по праву на свободе, Преступники, сидевшие в тюрьме… Когда-то были: лето и зима… Смешалось все давным-давно в природе. Сместилось в жизни, спуталось в уме. Не разобрать — кто беден, кто богат, Кто перед кем и кто в чем виноват, И вообще, что значит преступленье ? Когда-то были: родина, семья, Враги (или союзники), друзья… Теперь остались только ты и я. Но у тебя и в этом есть сомненье.