Степная дорога
Шрифт:
Поначалу мальчик не поверил. Глупая шутка взрослых! Отец куда-то вышел на минуту, но он сейчас вернется и все объяснит. Страшное недоразумение скоро разрешится, и они пойдут домой, к матери и маленькому братцу.
Но время шло, а отец все не возвращался.
Поначалу Салих не хотел верить в предательство отца – слишком жестокий удар нанесло оно его детской душе, не привыкшей еще к бесчеловечным обычаям того мира, где довелось ему родиться. Мальчик горько плакал, упрашивал своих новых хозяев сжалиться и отпустить его домой. Потом слезы высохли. Тогда ему впервые показалось,
Вот так все Боги оставили Салиха из Саккарема. Теперь он один – во всех трех мирах. Какое ему дело, кого там чтут легковерные люди – Отца Грозы, Вечно-Синее Небо, Мать Кан с полной луной в ладонях или Богов-Близнецов с их Предвечным Отцом?
Он знал одно: он должен вырваться из Самоцветных Гор. А какую цену придется за это заплатить – о том даже не задумывался. И когда настал удобный случай, Салих, не колеблясь, солгал Ученикам Богов-Близнецов.
И вот он свободен и богат – и идет с Мэзарро к своей матери. Ее даже не придется выкупать. Отец, главный виновник всех его бед, мертв, и смерть его была не из легких. Но почему так тяжело на сердце?
На порог убогой хижины на окраине Мельсины вышла их встречать немолодая женщина, все еще полная, с морщинками-лучиками вокруг глаз. Серебряные браслеты исчезли с ее рук – давно продала, еще в первые годы нужды. Глаза – до сих пор яркие, живые – метнулись с Мэзарро к его спутнику. В глубине их затаилась тревога.
– Я принес немного денег, матушка, – сказал Мэзарро. – И… познакомься. Вот господин, благодаря которому сегодня вечером ты сможешь приготовить достойный ужин.
Салих выступил вперед, слегка поклонился. Он был очень бледен. Зубы у него постукивали. Он не знал, как держаться.
Фадарат с достоинством наклонила голову и чуть посторонилась, приглашая гостя зайти в дом.
Хижина была бедной, потолок у нее явно нуждался в починке. От земляного пола тянуло сыростью, а постелью служили две охапки соломы, накрытые вытертыми коврами. И все же это был ДОМ. Не бесприютное временное пристанище, не рабский барак, где провел большую часть своей жизни Салих, а самый настоящий дом. Такое чудо с убогой лачугой могла сотворить только женская рука. Рука матери.
Неожиданно для самого себя Салих всхлипнул. Женщина метнула на него удивленный взгляд, однако ничего не сказала. Пригласила сесть, подала молока в чашке с отбитым краем. Салих уже успел заметить, что целой посуды в доме не было: за годы почти вся пришла в негодность, а на новую не хватило денег.
Однако Фадарат не стала лебезить перед гостем, высмеивать собственную бедность и принижаться перед ним – благодетелем бестолкового сына. Хотя именно так и поступило бы большинство оказавшихся в подобном положении. Пожилая женщина держалась с достоинством почти королевским. И Салих невольно принял почтительный тон.
– Благодарю тебя за угощение, госпожа, – степенно проговорил он, отставляя чашку. – Давно мне не случалось видеть дома уютнее, чем твой, почтенная.
Фадарат улыбнулась.
– Ты, верно, шутишь. Я знаю, что живу в бедности, однако и в бедности можно поддерживать порядок и чистоту.
– Боги не зря сделали
– Да пошлют тебе Боги добрую хозяйку, господин! – от души молвила Фадарат. Теперь она улыбалась. От этой улыбки все ее немолодое усталое лицо преображалось, становилось добрым, прекрасным, бесконечно родным. И Салих невольно забывал о своих тридцати с лишним годах, о жестоком жизненном опыте, об огромном богатстве, которое свалилось на него благодаря случайности. Он знал только одно: перед ним была его мать, еще более прекрасная и добрая, чем вспоминалась ему все эти годы…
– Расскажи, как ты повстречал моего сына, господин, – попросила женщина. – Не пойми так, что я тебя расспрашиваю из недоверия или пустого любопытства. Я люблю моего сына, а он, видать, жалеет старуху-мать: и половины из того, что с ним случается, не рассказывает – боится меня огорчить. Но встреча с тобой, похоже, – другое дело. Он говорит, ты обошелся с ним по-доброму?
– Может быть… – пробормотал Салих. В горле у него пересохло.
Мэзарро за спиной у Фадарат подавал Салиху отчаянные знаки, чтобы тот не говорил всего. Салих понял: юноша боится, как бы гость не рассказал матери о неудачной краже на базаре. Незаметно кивнул: мол, не бойся.
– Мы повстречались случайно, госпожа, – выдавил наконец Салих. – Это произошло на базаре, где я накупил полную корзину разной снеди. Твой сын, чрезвычайно вежливый, услужливый мальчик, предложил мне помощь, и поскольку корзина действительно была очень тяжелой, я с радостью принял ее.
– Он заплатил мне щедро, матушка, – добавил Мэзарро. – И… Он знал моего отца! – выпалил он.
Вся кровь бросилась Салиху в лицо. Проклятый щенок! Видать, на самом кончике языка вертелась у паршивца новость, вот и не выдержал – ляпнул. А как переживет подобное сообщение Фадарат – о том и не подумал.
Женщина повернулась к Салиху, улыбнулась.
– Мой покойный супруг и господин был человеком крутого нрава, – сказала она спокойно. – Но душа у него всегда оставалась доброй, я-то знаю… Ты вел с ним какие-то дела? Не пойму, чем мне твое лицо кажется знакомым…
Салих встал. Он не мог вымолвить ни слова. Крупная дрожь сотрясала его с головы до ног.
Заподозрив что-то, поднялась и Фадарат.
Мэзарро прикусил губу. Он видел, что зря завел разговор об отце, но теперь уж было поздно.
– Это я… – прошептал Салих. – Это я… мама… Это я, Салих…
И упал к ее ногам.
Ничего из старых вещей не взяли они из лачуги, когда навсегда покидали ее, даже не потрудившись закрыть дверь. Так и оставили дом необитаемым. Может быть, какие-нибудь бездомные бедняки заберутся в лачугу Фадарат и ее сына и начнут там новую жизнь, пусть голодную, но все же под крышей. А может, воры разграбят остатки убогого скарба и подожгут дом. Тем, кто уходил из этого жилища, дальнейшая его судьба была безразлична.