Степан Разин
Шрифт:
Шумела голь, и вместе с голью шумел Степан Разин. За несколько недель перед тем обошел он верховые городки, встретился со старыми друзьями. Шла молва, что виделся и говорил он опять с Василием Усом, а о чем — неизвестно. Вопили голутвенные против войсковой старшины, против бояр и воевод, а вместе с ними вопил и Разин. Поначалу «голые» люди не очень доверяли Корнилову крестнику. Знали, что служил Разин посольскую службу царю, встречался с большими людьми в Посольском приказе, знали, что поддерживал его войсковой атаман всячески и благоволил к нему сверх меры. Но слыхали голутвенные, что будто повесил Долгорукий Степанова брата наказал самого Разина,
Зато голутвенным льстило, что пришел к ним известный смелый и бывалый казак, удачливый головщик, который знал все ходы и выходы на Москве, и в Астрахани, на Царицыне и у калмыков.
Бродил Разин вместе с голутвенными по Черкасску, задирался, звал голутвенных в поход за зипунами в турецкие и крымские земли, грозил старшине, ежели закроет та для голутвенных низовье Дона и не выпустит их в поход.
Чисто и небогато одетый, но в дорогом отцовском оружии, с утра уже хвативший чарку, Степан говорил голутвенной ватаге на черкасской площади, что настало время самим решать все дела на Дону:
— Хватит, натерпелись мы власти атамановой да старшинской. Старшина норовит стакнуться с Москвой. Ей бы только жалованье государево да покой, а мы хочем служить свою службу великому государю, боронить его украйны, идти походом на бесерменские земли, добывать себе зипунов, а то обносились и запаршивели вовсе голутвенные казаки.
Слушали голутвенные люди речи Разина, хмелели еще больше от его слов, вопили, что готовы они идти со Степаном Тимофеевичем к турецким берегам, а заодно уж вот-вот расправятся с изменной старшиной.
Хмелел от своих речей и сам Степан. Хватит, отсиделся он на печке, теперь дастала и его пора. Чем он хуже прежних казацких атаманов Наума Васильева, или Михайлы Самаренина иди самого войскового атамана многоопытного да трусливого Корнилы Яковлева? Хватит ему выжидать и присматривать из-за угла, спрашивать на каждый шаг изволения Войскового круга. Он сам себе и атаман и круг. Да разве можно теперь жить по старому, когда вся Русь, весь Дон раскололись надвое, когда вольных казаков правят и ловят как зверей, когда любой воевода может за здорово живешь повесить казацкого атамана?
Горька ему стала милость воеводская. Не мог забыть Разин крик и издевку князя Долгорукого. Смутно теплилась мысль при случае достать воеводу, свести с ним старые счеты.
А голытьбы в Черкасске все прибывало. Говорили, что собирал-де Разин в городе людей, желая захватить атаманство в свои руки, свернуть голову старшине.
Беспокоился Корнило Яковлев. Несколько раз приходил он к Степану с увещеваниями, но не стал с ним долго говорить Разин. Просил лишь дать проход его людям к турецким берегам, в остальном же стоял на своем, защищал голутвенный люд, издевался над домовитыми казаками — слугами великого государя. В ответ Корнило Яковлев собрал Войсковой круг, чтобы унять голутвенных, изрядно пригрозить им. Но те даже не откликнулись на призыв войскового атамана. Круг шел сам по себе, а голутвенные шумели поодаль, ругали войсковую старшину, задирались с домовитыми казаками. Дружки Разина горланили только-только сложенную песню про своего новоявленного атамана:
У нас-то было, братцы, на тихом Дону, Породился удал добрый молодец, ПоСмехом, криками, дерзкими песнями нарушала голь разговор Войскового круга, расходились домовитые казаки по своим дворам, хоронили добро в подполах и огородах, с опаскою ждали, как повернутся дела далее.
Корнило Яковлев послал тайных гонцов в Воронеж с извещением к тамошнему воеводе, что новое недоброе дело начинается на Дону, бунтуют голутвенные люди и приготовляются к воровству, а к какому, пока неведомо, а он, Корнило, их на низ пускать не хочет, как и указывал великий государь.
Наступил день, и Степан Разин сам пришел к войсковому атаману.
— Отпусти, Корнило, пошарпать турецкие берега, казаки обнищали и обносились. Люди мои уже готовы, а собралось их для этого дела достаточно. Не дашь выхода, сами уйдем, нельзя больше держать казаков в Черкасске, весна подходит, сам знаешь.
Но войсковой атаман не стал даже и слушать. Хотя и опасались домовитые казаки Стенькиных затей, но пока сила была на их стороне. В несколько часов могли собрать они хорошо вооруженное войско, заступить путь к морю. Корнило так и сказал:
— Пойдете силой — собьем вас и выдадим для розыску воеводам.
Пустить голутвенных людей гулять по Причерноморью — означало навлечь на себя великий гнев государя всея Руси. Турецкий султан, слава богу, вел себя смирно, заказывал и крымскому хану нападать на русские украйны, и ссорить Москву с Крымом было казакам не с руки.
Не стал спорить Разин, пришел к своим голутвенным, сказал им, что не пускает на низ старшина, а идти поперек сейчас нельзя: сила одолеет силу.
— Мы еще вернемся, братцы, посчитаемся с домовитыми, не дают нам турецкие берега шарпать, так мы пошарпаем их самих. А сейчас не пойти ли нам, братцы, за золотом и серебром к персидским берегам. Выйдем на Волгу, там уже гуляют наши люди, а оттуда перейдем либо на Яик, либо уйдем в Персию. Застав там казачьих нет, войсковому атаману нас не достать, а что люди великого государя… так мы ведь тоже его верные слуги, пусть и нас жалует. Вон Васька Ус на Тулу ходил да принес с собой хлебный царский запас. А мы чем хуже?
Громко смеялись казаки на слова своего атамана, хлопали друг друга по спинам от радости, глядя на хитрости Разина. Призвал Разин голутвенных казаков и всех, кто захочет, уйти с ним в верховые городки и там уж решать, куда идти походом.
На следующий день стали голутвенные казаки собираться к уходу. Собрали они свою жалкую рухлядишку, заперли обветшалые дома. Многие жили бобылями в чьих-нибудь дворах — тем и вовсе было легко, закрыл за собой ворота и был таков.
Перед уходом из Черкасска еще раз говорил Степан со своим крестным отцом: