Степан Разин
Шрифт:
— Ну, смотри, Корнило, накликаешь ты на себя наш гнев, плохо тебе будет.
— Иди, иди, крестник, — угрюмо говорил Корнило. — Я уж из пуганых пуганый, ты меня не стращай, а до виселицы, я скажу, догуляешься, если так гулять начинаешь.
В начале апреля 1667 года Степан Разин посадил свой небольшой отряд на четыре струга и отплыл из Черкас-ска вверх по Дону. А вскоре после ухода Разина полетела грамотка в Москву от войскового атамана. Теперь уже не воронежскому воеводе, а начальнику Посольского приказа доносил Корнило Яковлев, что ушел Стенька Разин из Черкасска на верховые городки и достать его там будет нельзя.
А в это время плыл небольшой разинский караван по реке Дону.
Разлился в ту пору Дон широко против обычного. Не плыли, а летели струги над серой водой, плавно, но быстро взмахивали гребцы веслами и дружно погружали их в мутноватую весеннюю воду. Торопился Разин наверх, уходило дорогое весеннее время.
Из станиц и городков выходили на берег казаки с женами и ребятишками, смотрели на проплывавший караван, дивились на людей, сидящих в стругах. А люди там были невесть какие: ни казаки, ни крестьяне, ни ярыжки — не поймешь. По одежде виделась самая что ни на есть голь: одеты в лохмотья, перепоясаны веревками, кафтанишки и армячишки в дырах, тело голое сверкает, вооружены чем бог послал. Зато веселье, смех, шутка были в стругах казацкие: шумели люди в стругах на всю реку Дон, задирали станичников. Весело было на реке Дон.
— Куда путь держите, робята? — спрашивали с берега.
— Погулять по Волге хотим, — отвечали со стругов, — айда с нами.
— С кем идете-то?
— С атаманом Степаном Тимофеевичем Разиным и с есаулами.
На эти слова иные на берегу отворачивались, плевали в сторону — скажи на милость, новый атаман у беспорточных выискался, брат бунтовщика и сам видимый бунтовщик Стенька. Другие бежали к себе на двор, собирали нехитрую рухлядишку, хватали саблю либо ружье, бежали к лодкам и отправлялись вдогонку за стругами Разина.
Днем разницы шли походом, а к вечеру приставали к берегу, останавливались по станицам, и начиналась потеха. Голутвенные разбивали стан рядом с селением, а потом шли по дворам. Тех, кто победнее, не трогали, а домовитых, прожиточных казаков задирали изрядно.
Степан входил хозяином во двор, осматривал хозяйство, потом говорил своим «голым» людям: «Вишь разжились на казацком горе, зажирели на московских харчах. Говори, харя твоя поганая, сколько от Москвы жалованья получал, рассказывай, как изменничал, как снюхивался с московскими воеводами. Небось не одного доброго вольного казака Долгорукому да Борятинскому выдал? Отвечай же мне, казацкому атаману!»
Зол и хмур становился Степан в эти минуты, дрожал прожиточный казак как осиновый лист на ветру, притихали и сами голутвенные, смотря на гнев атамана.
— А ну-ка, робята, порастрясите добра молодца, чтобы ему впредь было неповадно воровать против казаков да изменничать.
Бросалась голытьба в богатые горницы, летели, вываливались оттуда на двор дорогие ткани, посуда, доброе оружие, ковры, разная рухлядишка. Тащили голутвенные все это в свой стан, делили там, принаряжались. Порой срывали они злобу на прожиточных казаках — драли их за бороду, таскали по двору — береги впредь казацкие вольности, с воеводами не снюхивайся, против своего брата казака не кровопийствуй.
Шла молва по Дону впереди стругов, что грабит Стенька домовитых,
Десятки новых казаков примкнули к Разину во время его короткого плавания по Дону.
Степан плыл на головном судне. Строго и прямо оглядывал он свой караван — четыре длинных, идущих голова в голову струга, а за ними десятки донских остроносых лодок, плоскодонных паузков, маленьких парусников.
С почтением смотрели голутвенные на своего атамана. Говорил Степан немного, но всегда к делу, решения принимал твердо и быстро, учил казаков слушаться себя, в станицах судил по справедливости. А больше всего удивлял их Разин тем, как он возвышал и почитал простых людей, с какой злой и смелой насмешкой говорил о государевых воеводах и служилых людях, обо всех, кто наживался на народном горе. Одним это было все равно, а иные, натерпевшись и хватив лиха в государстве Московском, слушали Разина с великим вниманием.
На подходах к верховым городкам Разину пришло известие, что вдоль берега скоро и бережно идет из Черкасска вослед ему казацкий конный отряд, посланный Корнилой Яковлевым, Наказано черкасским низовым казакам задержать голутвенных, перенять их, вернуть на старые места, а Стеньку силой привести в Черкасск и унять от воровства. А вскоре показался и сам отряд. Покрутились казаки на берегу, посмотрели на разинские лодки, но преследовать не решились, а им со стругов и лодок улюлюкали, свистели, потешались над ними голутвенные люди.
— Доберемся мы до вас, — кричали с воды, — пошарпаем дворы ваши, посмотрим, что за зипуны у вас!
Погрозил Степан кулаком казачьему отряду, но приставать к берегу не велел, торопился наверх, да не догнать бы им было конных: как увидели они многие лодки и многих людей в них, так и повернули коней вспять. Прокричали лишь напоследок, что придет время и возьмет их, воров, силой войсковой атаман. Объявлял Корнило Яковлев открытую войну своему взбунтовавшемуся крестнику.
К середине апреля 1667 года разинские струги достигли верховых городков. Сошли казаки на берег, поставили около стругов и лодок крепкий караул и отправились в Паншин городок.
Любили здесь собираться голутвенные казаки. Стал этот городок как бы столицей голутвенного казачества. Да и городка-то вовсе не было: так, десятка два изб стояло полукружьем на холме, а вокруг землянки да шалаши, в которых спасались от холодов и дождей пришлые люди. Зато место было удобное. Отсюда ходу до Волги несколько дней, можно и пешим и конным, а можно и струги волоком перетащить. Укрывались в Паншине и беглые крестьяне, и холопы, и ярыжки с волжских судов, отсюда уходили легкие отряды погулять по Волге и Хвалынскому морю. Трудно было достать Паншин городок из Черкасска, и все же по указам царя доставали домовитые казаки до Паншина, жгли они городок дотла, засыпали землянки, разметывали шалаши, разгоняли голь в разные стороны, но проходило время, и вновь собирались здесь голутвенные люди, отстраивали избы, рыли землянки, шумели, уходили казаковать на Волгу и по русским уездам, и вновь закипала жизнь в Паншине.