Стена
Шрифт:
Понемногу холодало и становилось пасмурнее. Каждый день мы с Луксом ходили в лес, а когда дождь переставал, я старалась поймать пару-тройку форелей. Однажды мне удалось поймать двух, на другой день — только одну, просто руками. Не знаю, спят ли рыбы, но эта явно прикорнула в бочажке. Толку из всего этого вышло немного. Форели не желали клевать. Я не собиралась придерживаться сезона рыбной ловли, просто само собой получилось, что рыба больше не ловилась. Из-за южного ветра олений гон начался раньше, это тоже мешало спать. Мне казалось, что оленей в этом году больше, чем в минувшем. Опасения подтвердились: с тех участков, где можно было размножаться без помех, они перекочевали ко мне. В один прекрасный день, если только не будет слишком суровой зимы, дичь переполнит лес. Пока не знаю, что будет дальше, но если придется копать ход под стеной, я сделаю это очень основательно и сооружу из камней и земли настоящие ворота. Я обязана дать им последний шанс.
Наконец ветер снова переменился и подул с востока. Еще раз установилась по-настоящему хорошая погода. К
Белла с Бычком целый день проводили на прогалине и без особого удовольствия щипали жесткую увядшую траву. Они решительно предпочитали свежее, ароматное сено, которым я кормила их по вечерам. Тигр играл возле меня, но держался от муравьев подальше, а Лукс гонял по кустам, подбегал ко мне каждые десять минут и глядел вопросительно, а дождавшись похвалы, успокоенно исчезал.
Почти весь октябрь стояло ведро. Пользуясь благоприятной возможностью, я удвоила запасы дров. Весь дом до самого балкона скрыли поленницы, он походил на крепость с маленькими бойницами окон. Поленья истекали желтой смолой, благоухая на всю прогалину. Я работала спокойно, чрезмерно не напрягаясь. В прошлом году так не получалось. Я просто не попадала в нужный ритм. Но постепенно научилась и приспособилась к лесу. Можно годами жить в городе в постоянной суете, правда, нервишкам тогда — конец, но выдержать можно долго. Никто не может, однако, дольше месяца лазить по горам, сажать картошку, колоть дрова и косить, все время при этом нервничая. Тот первый год, пока я еще не приспособилась, подорвал мои силы, мне уже никогда не прийти в себя до конца после тех трудовых подвигов. По глупости я еще и гордилась тогдашними рекордами. Нынче же я даже от дома до хлева бреду неторопливой походкой лесовика. Тело не напрягается, глазам есть время оглядеться вокруг. Когда мечешься, ничего не замечаешь. В прежней жизни я годами ходила мимо одной и той же площади, где старуха кормила голубей. Животных я любила всегда и к тем давно окаменевшим голубям относилась с глубоким расположением, тем не менее я не могла бы описать ни одного из них. Не знаю даже, какого цвета у них были глазки, а какого — клювы. Просто не знаю, и, вероятно, этим все сказано о том, как я тогда перемещалась по городу. Когда же я перестала торопиться, лес вокруг ожил. Не хочу сказать, что это — единственно возможный образ жизни, но для меня он — самый подходящий. Правда, чего только не пришлось пережить, прежде чем прийти к этому. Раньше я всегда куда-то торопилась, постоянно спешила, все время дергалась, поскольку куда бы я ни прилетела — везде приходилось подолгу ждать. С тем же успехом можно было потихонечку брести себе всю дорогу. Иногда я отдавала себе абсолютно ясный отчет в собственном состоянии и в состоянии всего нашего мира, но не могла тем не менее вырваться из скверной этой жизни. Скука, часто нападавшая на меня, была скукой скромного любителя роз на машиностроительном конгрессе. Я провела на этом конгрессе почти всю жизнь, удивительно, как это в один прекрасный день я не померла от досады. Вероятно, выжила только потому, что всегда могла укрыться в семье. А в последние годы мне начало казаться, что самые близкие мне люди тоже переметнулись к врагу, и жизнь стала по-настоящему серой и мрачной.
Здесь же, в лесу, я наконец на своем месте. Я не держу зла на машиностроителей, они давным-давно просто не интересуют меня. Но как же мучили они все меня тем, что мне глубоко отвратительно. У меня есть всего лишь одна маленькая жизнь, и ту они не давали мне спокойно прожить. Газовые трубы, электростанции и нефтепроводы; только теперь, когда людей больше нет, вещи показывают свое истинное жалкое лицо. А тогда из них делали идолов, а не предметы обихода. Вот и у меня посреди леса стоит такая штука — черный «мерседес» Гуго. Когда мы приехали, он был почти новый. Сегодня это — заросшее травой пристанище мышей и птиц. Особенно в июне, когда цветет иван-чай, он выглядит как грандиозный свадебный букет. Зимой тоже красиво, тогда он весь сверкает от инея или нахлобучивает белую снежную шапку. Весной же и осенью сквозь бурые стебли виднеется выцветшая желтая обивка, буковые листья, кусочки поролона и конский волос, изгрызенные и растрепанные крохотными зубками.
Из «мерседеса» Гуго вышел отличный домик, теплый и защищающий от ветра. Нужно было оставлять в лесах больше машин, из них выходят превосходные гнезда. Наверное, их тысячи стоят на дорогах по всей стране, они заросли плющом, крапивой и кустами. Но они совсем пустые, никто в них не живет.
Я вижу растения — зеленые, сочные и безмолвные. И слышу ветер и разные шорохи в мертвых городах, слышу, как разбиваются стекла на мостовой, когда ржавчина съедает петли, как капает вода из лопнувших труб и хлопают на ветру тысячи дверей. Иногда, ветреной ночью, с грохотом рушится на паркет с кресла у письменного стола окаменелость, бывшая некогда человеком. Наверное, какое-то время были большие пожары. Но
С шестнадцатого октября, вернувшись с гор, я вновь приступила к регулярным записям. Шестнадцатого октября выкопала картошку и собрала грязные клубни в мешки. Урожай был хорош, мыши нанесли совсем небольшой урон. Я была довольна и могла спокойно ждать зимы. Вытерев черные руки о мешок, я присела на бревно. Миновало время бесконечного голодного урчания в животе, у меня слюнки текли при мысли об ужине — молодая картошка с маслом. Лучи заходящего солнца пронизывали кроны буков, я отдыхала, усталая и довольная. Болела спина от работы внаклонку, но и боль была приятной, как раз такой, чтобы заметить, что у меня вообще есть спина. Предстояло еще перетащить мешки домой. Я привязывала их по два к буковым сучьям — они заменяли мне летом тачку, а зимой санки, и тащила по утоптанной тропке к дому. Сложив вечером в кладовой все мешки, я устала так, что легла спать без ужина, праздничную трапезу пришлось отложить.
Двадцать первого октября — погода все держалась — я собрала яблоки и дички. Яблоки были чудесные, хотя и крепковаты. Разложила их в кладовке, так чтобы они не касались друг друга. Те, что были с побитыми бочками, — в первый ряд, чтобы съесть поскорее. Очень они были красивые: зеленые как трава, с ярко-красными щечками, как яблоко из сказки про Белоснежку.
Сказки я помню очень хорошо, а вообще забыла многое. Я и так не очень-то много знала, вот и осталось совсем чуть-чуть. В голове крутятся имена, а когда жили те, кто их носил, — не помню. Я всегда что-то учила только к экзамену, а потом уверенность мне давали справочники. Теперь же, без их помощи, в голове у меня страшный кавардак. Иногда на память приходят строки стихов, а кто их написал — не знаю, и меня охватывает мучительное желание наведаться в ближайшую библиотеку и взять книги. Немного утешает, что книги скорее всего сохранились и когда-нибудь я до них доберусь. Сегодня-то я знаю, что тогда будет слишком поздно. Даже в нормальные времена мне бы не прожить столько, чтобы ликвидировать все пробелы. И уж не знаю, в состоянии ли еще моя голова все это вместить. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, то буду нежно и тоскливо гладить все книги, что попадут мне в руки, но читать их больше не стану. Пока я жива, мне силы понадобятся, чтобы нам со зверями выжить. Никогда не стать мне по-настоящему образованной женщиной, придется с этим примириться.
По-прежнему светило солнце, но день ото дня холодало, а по утрам иногда были заморозки. Бобы уродились на славу, и самое время было отправляться в горы за брусникой. Мне очень не хотелось в горы, но я понимала, что без ягод не обойтись. Альпийские луга тихо, словно зачарованные, лежали под бледным октябрьским небом. Я добралась до обрыва и оглядела окрестности. Видно было дальше, чем летом, я разглядела крохотную красную колокольню, которой прежде не видела никогда. Луга пожелтели, над ними стояла коричневатая дымка спелых семян. А посреди лугов виднелись прямоугольники и квадраты, некогда бывшие полями. В этом году они пошли уже большими зелеными пятнами буйных сорняков. Воробьиный рай. Только не было там больше ни одного-единственного воробья. Они валялись в траве, как игрушечные птички, и уже до половины ушли в землю. Никаких надежд я не питала, но все же, увидав все это — ни струйки дыма, нигде ни малейших признаков жизни, — снова пришла в глубочайшее уныние. Лукс поглядывал на меня внимательно и стал поторапливать. Да и слишком холодно было, чтобы долго сидеть. Три часа собирала ягоды. Тяжелая работа. Руки совершенно разучились обращаться с такими мелкими предметами, я стала очень неловкой. Наполнив наконец ведро, присела на скамейку перед хижиной выпить горячего чая. Тут и там виднелись оставленные пасущимися животными проплешины, поросшие отавой. Трава успела уже пожелтеть и стать не такой сочной. Повсюду росла невысокая лиловая горечавка, ее цветы — словно из нежного старого шелка. Болезненный осенний цветок. Я вновь увидела, как над лесом кружит канюк и вдруг падает камнем вниз. Я почувствовала, что лучше было бы мне никогда сюда не возвращаться.
Не люблю, когда на меня такое находит, немедленно начинаю обороняться. Не было никаких разумных причин избегать горных лугов, и я приписала тягостное чувство страху перед тяжелым переселением. И нельзя поддаваться усталости, все давно решено и признано правильным. Тем не менее от вида желтой травы, сияющих скал и болезненной горечавки меня бросило в дрожь. Внезапное ощущение великого одиночества, пустоты и света подняло меня на ноги и почти заставило обратиться в бегство. Пришла в себя только на знакомой лесной тропке. Быстро холодало, Лукс рвался домой, в тепло.
На следующий день сварила ягоды и разлила варенье по банкам, завязав их газетой. В последние погожие дни я серпом жала траву на подстилку Белле и Бычку, а раз уж все равно взялась за это, так выкосила и часть лесной лужайки для дичи. Траву убрала на сеновал над хлевом и в одну из комнат второго этажа, а сено, когда оно высохло, сложила под навес, где и прежде хранилось сено для подкормки дичи. На картофельном поле же ничего не делала, намереваясь перекопать и удобрить его весной. От всего этого утомилась и слегка удивилась, что мне и впрямь удалось подготовиться к зиме. Ну, да ведь всегда выдавались и добрые годы, так почему бы и мне не могло повезти?