Стена
Шрифт:
Поставив к стенке косу, грабли и вилы, я заперла сеновал. Пошла к дому. Стена слегка подпруживала ручей. Перешла вброд ледяную воду и позвала Лукса. Потом вскипятила дома чай и мы с Луксом пообедали. На постели сохранился след Кошки, это меня очень успокоило. Может, осенью мы снова все соберемся у горячей печки. Поправила постель и пошла взглянуть на бобы. Все лето напролет они цвели красными и белыми цветами, теперь же было полно зеленых стручков. Буря хоть и оборвала цветы, но не справилась со стеблями и подпорками. Я решила на следующий год значительно расширить бобовые грядки, чтобы постепенно создать питательную замену хлебу. Между тем пришел август, через несколько недель надо будет собираться на зимние квартиры. Убедилась, что в печке не осталось ни уголька, и мы с Луксом пошли обратно. Я радовалась, что все труды позади, что Белла с Бычком снова могут день-деньской пастись, а дойка станет регулярной.
На этот раз Тигр не поднял крика при нашем возвращении — мрачно нахохлившись, он сидел у печки и жалостно мяукал. Я его погладила, но он не шелохнулся, а когда Лукс захотел его обнюхать, зло и раздраженно
Позже я увидела, как он усердно зализывает ранку, сидя на скамейке. В общем-то он вел себя вполне сносно. Кошки легко впадают в панику: любая шуршащая бумажка, любое резкое движение могут их до смерти перепугать. Они ведь живут в одиночку, поэтому всегда должны быть начеку и настороже. За каждым безобидным кустиком, за всяким углом дома может притаиться враг. Только одно в них сильнее недоверчивости и осторожности — любопытство.
Тем временем стемнело, я сварила ужин. Прихватила из дому последнюю банку брусники и приготовила без яиц блинчики. Ничего, если привыкнуть. Конец сенокоса показался мне достаточным поводом для праздника. В те дни я уже не страдала так от отсутствия недостижимых удовольствий. Воображение ничто не тревожило, и вожделения потихоньку уснули. Я радовалась уже тому, что мы с животными сыты, не голодаем. О сахаре тоже почти не вспоминала. В то лето я только два раза ходила по малину, набрала всего ведро. Уж слишком дальней и утомительной была дорога. И ягод стало меньше, чем первым летом, наверное, из-за засухи. Ягоды совсем мелкие и сладкие-пресладкие. Я заметила, что малинник начал зарастать. Через пару лет он совсем зарастет, подлесок заглушит малину.
После сенокоса я наслаждалась дома покоем и подолгу просиживала на скамейке. Я устала, потеряла много сил, и тайные чары вновь взяли надо мной власть. Дни протекали крайне однообразно. В шесть вставала, доила Беллу и выпускала их с Бычком на луг. Потом чистила хлев, несла в дом молоко и переливала его в чулане в глиняные крынки, чтобы отстоялись сливки. Потом завтракала и кормила Лукса и Тигра. Лукс по утрам плотно закусывал, а Тигр только пил молоко. Почему-то, может быть, потому, что был ночным зверем, есть он хотел по вечерам. А Лукс вечером пил молоко. Затем — утренние игрища Тигра: догонялки вокруг дома. Иногда мне приходилось пересиливать себя, но мне это шло на пользу, а Тигру было необходимо для хорошего самочувствия. Играли по строгим правилам, придуманным и установленным Тигром. Бегать можно только в одну сторону, а прятаться всегда в одних и тех же местах: за углом, в старой бочке, за кучей хвороста, за большим камнем, снова за углом и за старой колодой. Тигр несся за угол, а мне следовало прикинуться дурочкой и встревоженно искать его, громко причитая. Ни в коем случае нельзя замечать, что он выглядывает из-за угла, пока он наконец не кинется, как лютый зверь, мне на ноги. Потом на очереди стояла бочка, мимо которой я была обязана проходить, ничего не замечая, только имела право вскрикнуть, когда меня чувствительно — но не слишком больно — кусали, а Тигр в это время исчезал, задрав хвост, за кучей хвороста, вокруг которой я тоже долго кружила, ища полосатого котишку, так хорошо затаившегося, пока он не подскакивал ко мне бесшумно бочком, круто выгнув спину, как лошадка. Смысл игры: гордый умный хищник держит в страхе глупого недотепу-человека. Но поскольку глупый человек был одновременно своим и любимым, его не ели, а только ласково облизывали после игры. Вероятно, мне не следовало так с ним играть. Вероятно, им овладела своего рода мания величия, и он потерял осторожность. Тигр мог играть так и пятьдесят раз подряд, да меня хватало в лучшем случае на десять. Тем не менее кот настолько умиротворялся, что шел в шкаф еще немного поспать. Сначала Лукс тоже был не против поиграть и с лаем неуклюже прыгал вокруг нас. Но Тигр сурово поставил его на место, и с тех пор пес просто следил за нами со стороны, взмахивая хвостом и возбужденно дыша. Только когда у меня совсем не было времени и умолить меня не удавалось, Луксу позволялось занять мое место. Но удовольствия им обоим от этого было немного.
Чуть передохнув, бралась за молоко. С ним всегда есть чем заняться. Я снимала сливки, почти все снятое молоко выпивал Бычок. Время от времени сбивала масло или перетапливала уже сбитое. Конечно, топленого масла никогда вдоволь не было. Чтобы накопить сливок, нужно много времени. Я сама пила очень много молока, чтобы однообразная пища не сказалась на здоровье, Лукс с Тигром тоже любили молоко. Кроме того, я убирала в доме, проветривала постель, мыла, чистила, стряпала. Обеды мои вряд ли заслуживали такового названия, и я постоянно искала в лугах съедобные травы, чтобы приправить ими мясо. Грибы там тоже были, но я их не знала и есть не решалась. Выглядели они очень заманчиво, но Белла их не ела, поэтому и я обуздала свой аппетит.
После обеда садилась на скамейку и дремала. Солнце светило в лицо, голова тяжелела от усталости. Заметив, что вот-вот усну, поднималась и шла с Луксом в лес. Эта ежедневная прогулка была необходима ему так же, как Тигру — утренние игрища. Обычно мы ходили к обрыву, там я осматривала окрестности в бинокль. Собственно, только по привычке. Колокольни по-прежнему краснели, а вот цвет лугов и полей немного изменился. Когда дул южный ветер, все было
После прогулки Лукс ложился на скамью и спал на припеке. Верно, шерсть защищала его — он мог часами спать на самом солнцепеке. Тем временем я возилась в хлеву, пилила дрова или чинила что-нибудь.
А частенько ничего не делала, глядела на Беллу с Бычком да иногда наблюдала за кружившим над лесом канюком. Не знаю, право, был ли это в самом деле канюк, с таким же успехом он мог оказаться ястребом или соколом. Просто я привыкла называть хищных птиц канюками: мне очень нравится само слово. И когда прилетал канюк, я вечно волновалась за Тигра. К счастью, Тигр предпочитал держаться у дома, судя по всему, побаивался отправиться через широкий луг в лес. Добычи для него и возле дома было вдосталь. Толстые кузнечики сами заскакивали в дверь, прямо Тигру в лапы. Канюк мне очень нравился, хотя и приходилось его остерегаться. Он красивый, и я наблюдала за ним, пока он не растворялся в небесной синеве или не падал камнем в лес. Его хриплый крик был единственным незнакомым голосом, слышанным мною в лугах.
Но больше всего мне нравилось просто смотреть на луга. Трава никогда не была в покое, даже когда мне казалось, что ветра нет совсем. Бесконечные зеленые волны, дышащие покоем и сладкими ароматами. Тут росли лаванда, горный шиповник, кошачьи лапки, дикий тимьян и множество трав, названий которых я не знаю, но они пахли не хуже тимьяна, просто по-другому. Тигр часто посиживал, закатив глаза, перед какой-нибудь душистой травкой и был совершенно вне себя. Травы для него — что опиум для курильщика наркотиков. Только его наркотики не давали никаких дурных последствий. Когда садилось солнце, я загоняла Беллу и Бычка в хлев и занималась привычными делами. Ужин, почти всегда очень скудный, состоял из остатков обеда да стакана молока. Только когда мне удавалось кого-нибудь подстрелить, мы несколько дней так объедались, что мясо наконец переставало лезть в горло. У меня же не было к нему ни картошки, ни хлеба, а муку приходилось приберегать на то время, когда не будет и мяса.
Потом садилась на скамейку и ждала. Луга потихоньку засыпали, загорались звезды, затем вставал месяц, и луга тонули в его холодном свете. Этих-то минут я с тайным нетерпением и ждала весь день. В эти редкие часы я обретала способность мыслить четко и не строила каких бы то ни было иллюзий. Не искала больше ничего, что облегчило бы мне жизнь. Такого рода желания представлялись мне чуть ли не нахальством. Люди всегда играли в свои игры, и почти всегда это кончалось плохо. На что же жаловаться? Я была одной из них и не могла судить тех, кого хорошо понимала. О людях лучше не думать. Великий круговорот солнца, луны и звезд совершенен с виду, к тому же он — не дело человеческих рук. Правда, круговорот еще не завершен, возможно, он таит в себе зародыш несовершенства. Я — только внимательный и зачарованный зритель, но всей моей жизни не хватит, чтобы проследить и за кратчайшей из фаз круговорота. Большая часть моей жизни ушла на борьбу с повседневными человеческими заботами. Теперь же, когда я лишилась почти всего, могу вот мирно посиживать на скамье и глядеть на звезды, что танцуют на темном небосклоне. Я настолько далеко ушла от себя самой, насколько это вообще возможно для человеческого существа, но знала, что дальше так нельзя, если я собираюсь выжить. Уже тогда мне подчас приходило в голову, что позже я не смогу понять, что такое нашло на меня в горах. Я осознала: все, что бы я прежде ни думала и ни делала — или почти все, — просто худое подражание. За меня делали и думали другие. Мне следовало только подражать. Часы на скамейке перед хижиной были подлинной жизнью, я сама жила ею, но все же не полностью. Мысли почти всегда быстрее глаз, они искажают подлинную картину.
Просыпаясь, но до конца еще не пробудившись, я иногда различаю вещи прежде, чем могу их определить и узнать. Пугающее и грозное чувство. Лишь узнавание превращает кресло с моей одеждой в давно знакомый предмет. Ведь только что оно было чем-то несказанно чуждым и заставляло колотиться сердце. Я не очень часто предавалась подобным экспериментам, но в этом нет ничего удивительного. Ведь ничто другое не может меня развлечь и дать пищу уму: ни книги, ни беседа, ни музыка — ничего. Я с детства разучилась смотреть на вещи своими глазами и забыла, что некогда мир был юн, девственен, очень красив и страшен. Научиться этому заново нельзя, я ведь больше не ребенок и не могу чувствовать, как он, но одиночество помогло мне еще раз: не прибегая к помощи памяти или сознания, увидеть на миг сияющий ореол жизни. Похоже, что животные до самой смерти живут в мире ужаса и восторга. Бежать они не могут и вынуждены терпеть действительность до самого конца. Даже смерть их лишена утешения и надежды: настоящая смерть. Я же, как и все люди, постоянно спасалась бегством и погружалась в грезы наяву. Не видев смерти дочек, воображала, что они все еще живы. Но я же видела, как был убит Лукс, видела, как мозг Бычка вытек из расколотого черепа, видела, как Жемчужина приползла с переломанными косточками и истекла кровью, я чувствовала постоянно, как стынут в моих руках теплые сердца косуль.