Стена

Хаусхофер Марлен

С началом июня я наконец-то привыкла к лугам, но все стало иначе, чем в прошлом году. То первое лето в горах неповторимо, да и не хотелось бледного повторения, я, как могла, противилась прежним чарам. И горный мир мне помогал, он замкнулся и стал чужим.

Дел было меньше, чем год назад, я ведь не сбивала масла. У Беллы было мало молока, и Бычку наконец пришлось довольствоваться одной водой. На день молока хватало, и я снова понемногу начала сбивать масло мутовкой. Бедная Белла, если не случится чуда, у нее больше никогда не будет теленка.

Как год назад, я часто сидела на скамейке и глядела на луга. Они не изменились и пахли так же сладко, но я больше не восторгалась, как раньше. Прилежно пилила валежник, оставалось много времени, чтобы бродить с Луксом по лесу. Но далеко мы больше не ходили, я очертила себе границы еще прошлым летом. Мне стало все равно, где там проходит стена, и не было ни

малейшего желания обнаружить еще десяток разваливающихся, пропахших мышами избушек лесорубов. Верно, сквозь распавшиеся двери внутрь уже проникла крапива и прет изо всех щелей. Мне больше нравилось просто ходить с Луксом по лесу. Все лучше, чем вяло сидеть на скамейке да глазеть на траву. Неторопливая прогулка по старым тропкам, начавшим уже зарастать, всегда настраивала меня на мирный лад, но прежде всего — этому радовался Лукс. Каждый поход был для него великим приключением. Тогда я очень много говорила с ним, и он почти все понимал — по смыслу. Кто знает, может, он знал уже больше слов, чем я подозревала. Тем летом я совсем забыла, что Лукс — собака, а я — человек. То есть знала, но это потеряло всякое значение. Лукс тоже переменился. С тех пор как я стала уделять ему столько времени, он стал спокойнее и, казалось, не боялся все время, что я растворюсь в воздухе, стоит ему отлучиться на пять минут. Когда я теперь об этом думаю, мне кажется, что единственным великим страхом в его собачьей жизни было оказаться брошенным. Я тоже очень много чему научилась и понимала почти все его движения и звуки. Между нами теперь наконец воцарилось молчаливое взаимопонимание.

Двадцать восьмого июня, когда мы с Луксом под вечер вернулись из лесу, я увидела, как Бычок покрывает Беллу. Совершенно не обратила внимания, что ночью она опять ревела. Когда я смотрела, как огромные животные сливаются друг с другом под розовым вечерним небом, я поняла, что на этот раз теленок будет. Так это и должно происходить, на большом лугу, под вечерним небом, без человеческого вмешательства. Посейчас не знаю, так ли это. Так или иначе, с того вечера Белла перестала требовать быка, а Бычка не занимало ничего, кроме как поплотнее набить огромное брюхо вкусной травой, подремать на солнышке да носиться галопом по лугу. Он стал исключительно красивым и сильным животным, и очень добродушным. Иногда он клал тяжелую голову мне на плечо и сопел от удовольствия, если я почесывала ему лоб. Может, позже он и стал бы диким и несговорчивым. Но тогда был огромным теленком, доверчивым, игривым и всегда готовым как следует закусить. Думаю, он был не так умен, как мать, да и не нужно ему было быть умным.

Смех сказать, он даже Лукса слушался, а тот был в сравнении с ним тявкающим карликом.

Сейчас я надеюсь, что у Беллы будет теленок. Она дает больше молока, чем осенью, и решительно округлилась. Если это так, то по сельскому календарю теленок появится в конце марта. Белла не слишком поправилась, но она все же толще, чем если бы причиной было только доброе сено. Месяц назад я и надеяться не смела, да и теперь сомневаюсь, может, я только принимаю горячо желаемое за действительное. Нужно набраться терпения и ждать.

Тогда в горах неуверенность мучила меня гораздо сильнее. Так важно, чтобы у Беллы был теленок. В противном случае очень скоро мне пришлось бы вкалывать на двух абсолютно бесполезных животных, убить которых я не в силах. А Беллу наше будущее ничуть не заботило. Одно удовольствие было глядеть на нее. Она по-прежнему была главной. Если Бычок слишком уж своевольничал, она призывала его к порядку, толкая головой, он подчинялся и никогда слишком не удалялся от своей грациозной матери-супруги. Это очень успокаивало, поскольку я знала, что Белла — существо разумное и я могу на нее положиться. Все ее тело было разумным, оно никогда не давало ей ошибиться. А Лукс вообще не любил изображать пастушескую собаку и делал это только по настоятельному приказанию. Мне хотелось немножко отдохнуть перед сенокосом. Ведь последствия болезни так и не прошли до конца. Я как следует ела, проводила много времени на свежем воздухе и крепко спала.

Первого июля, как отмечено в календаре, я впервые снова могла дышать полной грудью. Все прошло, и я только теперь поняла, как измучила меня одышка, хоть я и не обращала на нее внимание. Целый час я чувствовала себя словно родившись заново, а потом не могла уже и представить, что бывает иначе. Через несколько недель начнется сенокос, на крутых горных лугах очень важно ровно дышать.

Второго июля спустилась в долину прополоть картошку. Прошли дожди, и сорняков было больше, чем минувшим сухим летом. Все утро проработала на картошке. В доме обнаружила знакомую вмятину на постели, но не смогла определить, насколько она старая. Расправила одеяло, набила рюкзак картошкой и снова

поднялась в горы. В середине июля предприняла второй поход и осмотрела поляну у ручья. Трава стояла высоко и была гораздо сочнее, чем прошлым летом. Погода все время менялась — все время чередовались дождь и ведро. Отменная погода для всего, что растет и зеленеет. В оставшееся время поймала трех форелей и поджарила их. Очень хотелось оставить одну Кошке, но я знала, что без меня она ни к чему не прикоснется, хитрое и недоверчивое создание. Мне хотелось дождаться новолуния, возможно, погода станет чуть устойчивее. Кроме того, решила в этом году несколько облегчить себе работу. Раз Белла дает мало молока, ее можно доить только раз в день и я могу переночевать дома, а спозаранку начать косить.

И вот, в конце июля, пришла пора начинать. Я подоила Беллу и закрыла их с Бычком в хлеву. Они не обрадовались, но помочь я ничем не могла. Я оставила им довольно воды и травы и спустилась с Луксом в долину. К восьми вечера мы добрались до дома, я всухомятку поужинала и сразу легла, чтобы с утра быть отдохнувшей. Раз будильника теперь у меня не было, пришлось положиться на внутренние часы. Я четко представила себе большую четверку и была уверена, что в четыре проснусь. К тому времени я весьма натренировалась в таких вещах.

Но проснулась уже в три: на кровать прыгнула Кошка и радостно поздоровалась. Она то укоризненно мяукала, то ласкалась. Я совсем проснулась, но полежала еще, а Кошка, мурлыча, прижалась к моим ногам. Думаю, что с полчаса мы были совершенно довольны жизнью. В полчетвертого встала и при свете лампы, которой мне так не хватало в горах, приготовила завтрак. Кошка залезла под одеяло и спала себе дальше. Я оставила ей немножко жареного мяса и, поев сама и накормив Лукса, пошла в ущелье. Там было еще совсем темно и холодно. Со склонов текли быстрые ручейки, теряясь на дороге. Идти пришлось совсем медленно, чтобы не спотыкаться о камни, которые вымыло последней грозой. Дорога в плачевном состоянии. Еще весной талые воды оставили глубокие промоины, ручей подмыл берег, и он кое-где обрушился. Осенью придется привести дорогу в порядок, а то зима ее доконает. Давно бы надо было это сделать, да я все мешкала. Никаких оправданий тому не было, и поделом мне, что в потемках чуть не переломала ноги. Дойдя до поляны, вытащила с сеновала косу и принялась ее отбивать. Холодная вода ручья смыла остатки сна. Когда начала косить, было уже совсем светло. Трава шелестела под косой и падала мокрыми волнами. Я заметила, насколько легче косить, когда ты отдохнул. Косила около трех часов, потом все-таки очень устала. Лукс вылез из-под сеновала, где спал, и отправился со мной к дому. Я улеглась в постель к Кошке, с урчанием ко мне прижавшейся, и сразу уснула. Дверь была открыта, желтый свет солнца лежал на пороге. Лукс разлегся на скамейке и дремал на утреннем солнышке. Проспала до обеда, перекусила и вернулась на луг ворошить траву. Когда я пришла домой, Кошка уже удалилась, съев мясо. И хорошо, мне не хотелось видеть, как ее снова разочарует мой уход.

Около семи мы вернулись в горы, и я тут же пошла в хлев освободить Беллу и Бычка. Привязала Беллу и оставила их на ночь на лугу. Потом умылась у колодца, выпила парного молока и легла.

На следующий день я снова подоила Беллу после обеда и закрыла их с Бычком в хлеву. Переночевала дома, пришла Кошка и привалилась к ногам. Я принесла бутылку молока, и Кошка в знак благодарности выгибала спину и терлась об меня головой. Утром опять выкосила большой кусок, но не легла спать, а ворошила накошенное накануне. Трава наполовину высохла, она пахла нежно и сладко. После обеда ее уже можно было убирать и ворошить скошенное с утра.

Такой новый подход к делу позволял быстро двигаться вперед. Пока месяц прибывал, погода оставалась ясной и жаркой. На этот раз я собиралась прихватить и часть соседней поляны: не хотелось, чтобы снова не хватило сена. Однако, когда я кончила с большим лугом, погода переменилась, и целую неделю принимался лить дождь. Отличная погода для свежей травы в лугах, но не для сенокоса. Вот я и ждала, большая часть сена уже запасена, и беспокоиться не о чем. К тому же с ногами снова стало плохо. Я оборачивала их мокрыми полотенцами и старалась прилечь днем, как только выдавалась свободная минутка. Сначала Луксу не понравилось мое домоседство, но я показала ему больные ноги и все объяснила, он, судя по всему, понял. Бегал в одиночку по лугам, но всегда в пределах окрика. Он тогда с восторгом предавался раскапыванию мышиных нор. Погода вовремя переменилась. Больных ног не вылечить, но зато они так хорошо отдохнули, что потом я снова смогла заняться сеном. С полянкой управилась за неделю. На этот раз Кошка отнеслась к моему появлению спокойнее, я надеялась, что несколько приободрила ее. Ей-то этого, наверное, и вовсе не надо, а меня успокаивала сама мысль.