Стена
Шрифт:
В семь я уже была на лугу у ручья и отбивала косу. Косила я по-прежнему довольно неуклюже и без особого мастерства. Хорошо, что солнце там появлялось не раньше девяти, я ведь и так очень припозднилась. Прокосила три часа кряду; после долгой дороги дело в общем шло лучше, чем я ожидала, лучше, и чем год назад, когда я в первый раз за двадцать лет взяла в руки косу и не была еще привычна к тяжелой работе. Потом я рухнула под ореховый куст, не в силах и пальцем шевельнуть. Вернулся из похода по лесу Лукс и улегся, запыхавшись, рядом. С трудом сев, я напилась чаю из термоса, потом уснула. Когда проснулась, по моим голым рукам ползали муравьи; было уже два часа. Лукс внимательно глядел на меня. Увидев, что я проснулась, он с облегчением вздохнул и весело вскочил. Я чувствовала страшную усталость, плечи ломило.
Припекало. Свежескошенные валки уже привяли и потускнели. Я встала и принялась ворошить их граблями. Кругом кишели вспугнутые
Кончив ворошить сено, пошла к дому. Кошачья вмятинка на постели несколько подняла настроение. Покормив Лукса и съев немного холодного мяса, я села на скамейку перед домом. Позвала Кошку, но она не шла. Потом поправила постель, заперла дверь и отправилась в горы.
Когда вернулась, было уже семь, я немедленно пошла в хлев доить потерявшую всякое терпение Беллу — ее беспокоило прибывшее молоко. Погода была такая хорошая, что потом я выпустила ее с Бычком на луг, привязав их. Тигр лежал на моей кровати и приветствовал меня с нежной укоризной. В этот раз он — поскольку не был заперт — и ел, и пил. Я дала ему парного молока, умылась, поставила будильник на три и уснула как убитая. Будильник тут же зазвонил, и я, толком не проснувшись, встала с постели. Входная дверь оставалась незапертой, поскольку Лукс вечером еще где-то бегал. Лунный свет падал на дощатый пол и заливал холодным сиянием весь луг. На пороге лежал Лукс: бедолага охранял меня и не решался залезть под печку. Я похвалила его и погладила, вдвоем мы сходили за Беллой и Бычком. Загнала их, подоила Беллу, задала корму. Тигр еще спал в шкафу и не шелохнулся. Как и накануне, с первыми лучами мы спустились в долину. Звезды побледнели, зарумянился восток.
В то утро косьба была мучением, болели все жилочки, я продвигалась вперед медленнее, чем в первый день. И снова через три часа упала в изнеможении под ореховым кустом и уснула. Проснулась около полудня. Лукс сидел рядом, уставившись на высокие дремучие травы в долине, белеющие зонтиками и корзинками соцветий. Мир без пчел, кузнечиков и птиц, расстилающийся под солнцем в безмолвии смерти. Лукс выглядел очень серьезным и одиноким. Таким я его видела впервые. Я чуть шевельнулась, он тут же повернул голову, радостно залаял, а взгляд его стал живым и теплым. Одиночество миновало, и он тут же позабыл о нем — потрусил к ручью, а я принялась ворошить сено. Вчерашнее можно было уже копнить — оно совершенно высохло, кроме того, что лежало в тени. В этот раз я вернулась в луга только к восьми и выпустила Беллу и Бычка. Тигр не отставал от меня. Просидев целый день в одиночку, он мечтал поиграть, я же едва шевелилась.
На другой день косила меньше: чем выше я поднималась, тем раньше появлялось солнце.
Погода всю неделю стояла отменная, я радовалась, что старая примета о прибывающей луне не подвела. Скошена уже половина луга, и мне совершенно необходимо отдохнуть, я еле ноги волочила. На восьмой день пошел дождь и я осталась дома. Есть от усталости не могла, только пила молоко и чай. И Белле было на пользу, что ее регулярно доят. Молока стало чуть меньше. Тихий серый дождичек моросил четыре дня кряду. Лежа в постели, я как сквозь паутину видела луга и горы. Напилила дров и запаслась мясом. Из-за жары пришлось выкинуть почти треть последнего оленя. Расточительство, до глубины души мне ненавистное, но ничего не поделаешь. Большую часть этих четырех дней я спала или играла с Тигром, который не любил гулять под дождем. Все руки были изрезаны и исколоты, заживали медленно. Болели все кости и все мышцы, но боль была мне безразлична, словно это меня и не касалось.
На пятый день к полудню развиднелось, после обеда выглянуло солнце. Было пока прохладно, на травинках дрожали капли. Бычок в полном восторге сломя голову скакал по лугу, Тигр осторожно пробовал лапкой траву, прежде чем отважиться на небольшую вылазку. Лукс тоже развеселился, встряхнулся и отправился проверить, все ли в порядке. Я накосила травы (разумеется, там была коса) и снесла ее в хлев. Приволье для Беллы и Бычка кончилось: четыре для держалась хорошая погода, потом стало душно и небо затянуло.
Я выкосила две трети луга и возвращалась в горы по удушливой жаре. Болело сердце. Вероятно, от перенапряжения, но это могло быть также последствием ревматизма. Даже Лукс топал за мной в дурном расположении духа, казалось, тупая усталость настигла и его. Я размышляла о том, что работа слишком тяжела для меня, а пища — слишком однообразна. Идти было больно: грубыми горными ботинками я стерла пятку и чулок присох к ранке. И вдруг все, что я делаю, показалось мне ненужным самоистязанием. Я подумала, что лучше было бы своевременно застрелиться. А если
Свинцово-серые облака, марево над горами. Я торопилась вернуться до грозы. Лукс поспешал за мной. Я слишком устала и пала духом, чтобы еще его подбадривать. Все равно все бессмысленно и безразлично.
Выйдя из леса, заслышала первый гром. Впустила в дом Лукса, сняла башмаки и помчалась в хлев — освободить Беллу от молока. Пока возилась в хлеву, разразилась гроза. Над лугами несся ураган, а низко по небу летели отвратительные серо-желтые облака. Я испугалась и одновременно разозлилась на стихии, во власть которых угодила вместе с животными. Крепко привязала Беллу и Бычка и закрыла ставни. Бычок прижался к матери, а она нежно и терпеливо вылизывала ему морду, словно он все еще был беспомощным теленочком. Белла боялась не меньше меня, но старалась успокоить Бычка. Бездумно оглаживая ее бока, я вдруг поняла, что не смогу уйти. Глупо, но что поделаешь. Не смогу спастись бегством, бросив моих животных в беде. Никаких мыслей и никаких чувств этому решению не предшествовало. Что-то во мне не давало бросить в беде доверившихся мне. Я вдруг успокоилась и перестала бояться. Заперла дверь хлева, чтобы ее не распахнуло бурей, и поспешила в дом, стараясь не расплескать молоко. Ветер захлопнул за мной дверь, а я, переводя дух, заперла ее на засов. Зажгла свечу и закрыла ставни. Наконец-то мы в укрытии, ненадежном и жалком, но все же защищающем от дождя и ветра. Тигр и Лукс уже лежали, прижавшись друг к другу, под печкой и не шелохнулись. Я напилась парного молока и села за стол. Глупо было жечь свечку, но остаться в темноте я просто не могла. Так что старалась не прислушиваться к реву урагана и занялась стертой ногой. Пузырь лопнул, коркой запеклась кровь. Вымыв ногу, я смазала ранку йодом, больше все равно ничего не сделаешь. Потом задула свечу и, не раздеваясь, легла. Сквозь щель в ставнях было видно, как сверкают молнии. Наконец буря немного утихла, разразился ливень. Еще долго сверкало и грохотало, но шум дождя успокаивал. Прошло много времени, пока гром не сменился отдаленным громыханием, я тотчас проснулась и увидела, что сквозь ставни пробивается солнце. Тигр жалобно мяукал, а Лукс толкал меня головой. Я встала, распахнула дверь, и оба рванули на улицу. Я замерзла, всю ночь проспав без одеяла. Было восемь, солнце уже поднялось над лесом. Выпустив Беллу и Бычка, я огляделась.
Луга сверкали под утренним солнцем, все ночные страхи улетучились. В долине, верно, еще моросило, и, как всегда в дурную погоду, я вспомнила о Кошке. Ну, она сама выбрала независимую жизнь. Да полно, выбрала ли, у нее вовсе не было выбора. Не очень-то я от нее отличаюсь. Тоже могу выбирать, но чисто умозрительно, то есть никак не могу. Мы с Кошкой были из одного теста, и сидели мы в одной лодке, которая плыла со всем, что в ней жило, к огромным неведомым водопадам. Я человек, и мне принадлежит честь понимать это, хотя я ничего не могу изменить. Если вдуматься, сомнительный подарок природы. Отгоняя мысли, я потрясла головой. Да-да, очень хорошо это помню, потому что потрясла так энергично, что в затылке что-то хрустнуло и шею целый день было не повернуть. Придя в себя, следующие дни занималась дровами и стертой пяткой. Ходила босиком, делала холодные компрессы, и воспаление на глазах стало спадать. Выпила море молока, сбивала масло, выскребла хижину, перештопала рваные носки, постирала свое небогатое бельишко, а вечерами сидела на скамейке на солнышке. Только на пятый день после грозы мы с Луксом снова спустились в долину. За следующие дни убрала оставшееся сено. Справилась к двум и на буковых ветках перетащила последнюю копну с опушки к сеновалу.
Позади гигантская работа, работа, месяцами стоявшая передо мной колоссальной горою. Теперь же я устала, но была довольна. Не припомню, чтобы с тех пор, как мои дочки были маленькими, мне доводилось испытывать такое удовлетворение. В те далекие годы после долгого трудного дня, когда игрушки уже убраны, а выкупанные дочки лежат в постельках, я и была вполне счастлива. Я была хорошей матерью для малышей. А когда они подросли и пошли в школу, все изменилось. Не знаю почему, но чем старше были дети, тем неувереннее я себя с ними чувствовала. Продолжала делать для них все, что в моих силах, но очень редко бывала рядом с ними счастлива. Тогда я снова сблизилась с мужем; казалось, ему я нужна больше, чем им. А дочки ушли, взявшись за руки, за спиной ранцы, волосы развеваются, а я и не знала, что это — начало конца. А может, догадывалась. Потом я уже никогда не была счастлива. Все безнадежно изменилось, и настоящая жизнь для меня кончилась.