Станкевич
Шрифт:
— Давай! — согласилась Люда.
— Ты что? — удивился Сева.
— Не веришь?
— Да, как-то, ты удивила…
— А чем?
— Согласилась так…
— Согласие, что — это повод для удивления?
— Нет… Но, Люда, предмет, я надеюсь, понятен?
— Понятен. Мы без секундантов?
— А разве в пари секунданты бывают?
— Не знаю. Пусть так: между нами. Но, дадим уголовному розыску шанс, — полгода.
— Разумно… — вздохнул, согласился Сева, — я буду терпеть…
«Неразумно! — в сердцах, про себя возразила Люда, —
«Шанс! — вдохновился Сева, — О, королева моя!». Время раздумий не знает: вечер встретится с ночью, и он, Сева Гриневич, положит руки на плечи Людмилы и ощутит их, — ну как сказать лучше? — покорность…
«А может сейчас положить их?» — посмотрел он на Людмилу. Она, без признаков удовлетворенности, или волнения, стояла рядом, легонько потупив голову, и не поднимая глаз. Даже в задумчивости молчаливой, была она привлекательной: просто чертовски! — добавил бы он. И подошел к ней:
— Люда, — хотел он ладонями прикоснуться к ее плечам. Она уклонилась: едва уловимо. Настолько едва, что может быть, даже и показалось… «Она что, мужчин вообще боится?» — мелькнуло в мозгу.
— Люд, — опустил он руки, — все правильно… — приободрил он, — Ну, ты ж понимаешь? Пора…
— Что пора, Сева?
— Ну, тебе ж двадцать три…
— Так.
— А через три — будет поздно! Пора? — развел руки и улыбнулся Сева.
— Разве это определяется возрастом?
— Чем же?
— Я думаю, сердцем, — тихо, серьезно ответила Люда.
— Ну, Люд, да все будет прекрасно! Ты что? Увидишь! О*кэй? Ну, пока, любимая!
— Сев, извини…
— Ну, что ты?
Людмила, оставшись одна, прошлась из угла в угол; к двери; от двери к балкону. Понаблюдала течение жизни внизу, за окном. Полистала книгу. Мысли текли в направлении том же, что обозначил Сева, — примерно в том же. Как можно такое раскрыть? Представить примерно, и то, как-то не получалось. Поколебавшись, Людмила взяла телефонную трубку.
— Але! Скажите, могу я услышать майора Евдокимова?
— Майора? — переспросили там.
— Ну, наверное... Это Владимир Иванович.
— Он подполковник. А кто его просит?
— Людмила Станкевич.
— Станкевич? Ага. Даю подполковника Вам, Людмила!
— Евдокимов, я слушаю Вас!
Честно сказать, удивилась она: время — серьезно позднее, тот на работе...
— Слушаю Вас!
— Я Станкевич. Вы помните, я сообщала об этом фрагменте…
— Помню. Я чем-то могу быть полезным?
— Скажите, а Вы разобрались, что с ним случилось?
— Личность установили. Пока это все…
— Скажите, когда будет все, я смогу узнать?
— Вы, — помедлив, сказал подполковник, — пожалуй. Имеете право… — он улыбнулся: не видела,
Теперь его голос казался усталым: — Вы что-то добавить хотели?
— О, нет, — растерялась Люда, — пока еще нет…
— Как-нибудь позже, потом позвоните. Договорились?
— Спасибо. Конечно, потом…
«Или — уже ни к чему. Сева прав?...», — думала, трубку кладя, Людмила.
Поглядев на еще не остывшую трубку, начальник розыска Евдокимов подумал: «Дай бог, что она сохранилась — святая наивность женской души. Она видит мир не таким, как он есть, — она его хочет видеть таким, каким он должен быть».
«Без нее, — улыбнулся он, представляя весь мир через призму проблем, — души просто бы повысыхали, как бывшие степи, в которых теперь пустыня!».
Стоматолог Гриневич Сева, забыл, что у девушек женская логика. Непредсказуемая. Он получил, хоть какой-то, но шанс, и мог затаить дыхание. А у нее, как осадок, легло в глубине ощущение, что он покупает ее.
***
Задиристый, бесцеремонный с соседями, мамой, друзьями, — с квартирантами Алексей жил мирно. Муж и жена, 25 лет, вдвоем, художники-оформители, занимали вторую половину дома. Мать Алексея жила во флигеле, с другой стороны, который дверями выходил к половине, занятой сыном. Поэтому жизнь Алексея шла не перед глазами, а за спиной квартирантов. Худшего им, могло быть не видно, а лучшее каждый, при случае, сам. показать хотел бы. В легком хмелю, Алексея тянуло к соседям, и он заходил к ним, бывало. Не зная что делать -не гнать же хозяйского сына, его не гнали. С опаской, а после, привыкнув, что ничего тот плохого не делает, наливали ему. А что ему еще было нужно? Выпив, сразу он не уходил. Тут он как на островок заплывал, песчаный и теплый, — из круга привычного и надоевшего, в котором и не вода плескалась, а мутная жижа. В тяжелом хмелю, или трезвым, — на это он не решался, а так — бывал у художников-квартирантов.
— На жизнь ругался, наверное, да? — интересовался сотрудник уголовного розыска.
— В общем-то да, бывало. — подтвердил молодой глава семьи, — Но не ругался скорее — сетовал. Так будет точнее. Там, у себя, он гостей по углам разгонял, а здесь что-нибудь рассказать и услышать хотелось. Но, что интересного мы бы сказать для него могли? Приходилось ему…
— Интересно рассказывал?
— Нет, — переглянулись с усмешкой супруги. — Что там могло интересного быть?
— Буйного нрава, я так понимаю, был человек?
— Скорей, да…
— Значит, здесь откровенничал, так?
— Ну-у,. — художник припоминал, — не очень, пожалуй, он откровенничал. Все говорил о прошлом. Нет настоящего… Не было у человека…
— Вполне может быть. А о будущем? Может быть, собирался куда? Может, замыслы были? Пьяные ведь откровенны. Вспомните.
— Да, понимаем, но… — ну, нечего было сказать ни о будущем, ни, что-нибудь, о настоящем. «Жизнь прожита! — думал опер, -Нет человека, да как-то не очень и был, — если в жизни уже был прошлым…».