Станкевич
Шрифт:
— Спасибо. Вот здесь подпишите. Вот как пенсию получаете, так же и подпишите.
***
— Ну, как? — позвонил Евдокимов, — Холодно? Горячо?
— Холодно, ужас, Владимир Иванович!
— Да, уж… Совсем ничего?
— Такой образ жизни, ты понимаешь…
— Да можно понять…
— Она и не знала, что он почил.
— Ну, все-таки: больше месяца?... Когда бы она спохватилась, а?
— Это богу известно. Мать полагала, запил, закатил куда — да и бог с ним. Она отдохнула. Как знать, может и пожила-то по-человечески этот
— Хм? — усомнился начальник розыска.
— Возраст! — не согласился следователь, — От имени службы, я первый раз доставал человека в такие годы.
— Ну, — успокоил Владимир Иванович, — не от своего же. А родственники?
— Брат старший, давно уж в Сибири живет…
— Романсами, брат увлекаешься?* (*Намек на строку из народной песни: «А брат твой давно уж в Сибири. Давно кандалами звенит…»)
— В контрах с погибшим был. Достал его брат, — и бежал человек на край света. Мать характеризует его положительно и жалеет, что тот далеко.
— Тот — на край света, а здесь он кого мог настолько достать, чтоб его на тот свет?
— Любого! А круг его — сам понимаешь…
Что ж тут не понимать? Гася сокрушенные вздохи, с обеих сторон, легли на рычаг телефонные трубки.
Но, первом акте топор «засветился». В последнем, по логике, должен выстрелить. А труп расчлененный... След суровый, крутой, но как ни крути, — «топорный»! И угроза, пусть давняя, все же, была…
Потерпевшего было не жаль. «Две судьбы, минимум! — думал, давя сигарету, следователь, — маме и брату, сломал человек! И третью — свою…».
***.
Начальник Падунского РОВД в сибирском Братске, получил отдельное поручение следователя из Украины.:
— Давыдов! — позвал он в селектор, — Зайди, Украина о помощи просит!
***
Выбрав вечер, Сева зашел к Людмиле.
— Милая, что же случилось? Чего ты в милицию бегала, Люд?
— А я обязана доложить?
— О. нет, нет! — протестовал, улыбаясь, Сева. — Я просто подумал, что без причин в заведенья такие не ходят…
— Да лучше б не знать и не видеть такого, из-за чего я туда ходила…
— Ага! — акцентом поставил ладонь вперед, Сева, — Не зря ты туда ходила. «А я обязана Вам доложить!» — уже говоришь со мной солдафонским жаргоном!
— Ходила, вообще-то, не в «солдафонию»…
— Ай, да какая разница! Ты как ребенок. Не знаешь…
— Чего я не знаю?
— Менты, солдафоны — одно и то же.
— Не знаю… А ты это знаешь откуда?
— Откуда? А ты мне скажи, кто на работу идет в милицию? Кто?
— Ну-у…
— Да те идут, Люда, кто работать не хочет! Ну, вон, посмотри на них! Ему у станка бы стоять, или строить, а он… Да, пахать на них можно! В общем, они — это те, кто работать не хочет, а учиться не в состоянии. А там, — форма, погоны, там думать не надо! Тебе приказали — и делай! Зачем им мозги?
— Жестко ты, Сев, — улыбнулась Людмила.
—
— Ну, можно подумать, что я…
— Да, что ты? Надеюсь!
— Я, Сева, ходила туда потому, что нашла «фрагмент».
— Что за фрагмент?
— Рука… От пальцев, примерно, до плеч. В татуировках…
— В татуировках?
— Да, от пальцев и до конца.
— До плеча, в смысле?
— Да, вся рука.
— Ого! — сказал Сева, — И где?
— Ральф у воды нашел.
— Там, где ты с ним гуляешь?
— Да. Говорят, что примерно месяц, была в реке.
— Ну и что говорят: что дальше, и как? Кто такой? Кто убил?
— Ты, что? Двое суток прошло…
— А сколько же славной милиции надо, когда человека убили?
— Не знаю, Сева…
Голосом более, чем она, компетентного человека, Сева спросил:
— Разрисованный говоришь, до головы?
— Я не знаю. Не было головы.
— Но, тату крутое?
— Супер-крутое!
— Ну, значит, свои завалили! И порубили на части. Нормальный так мог бы? Ты что, — человека рубить! Татуированный — значит сидент. Даже крутой сидент. Такие же и завалили! А этим, — милиции, установить его личность, просто. «Пальцы», раз он сидел, у них есть! Тем более, ты говоришь, что и на руке они есть.
— А. вот это странно… — заметила Люда.
— Что? — удивился Сева.
— Ну, если такие, как ты говоришь, завалили, они отрубили бы пальцы…
— Ну, ты даешь! — поразился Сева, — Да, дай тебе волю, ты разберешься. Убийство раскроешь, Людмила батьковна!
Люда восторга не оценила.
— Жаль, — вернул компетентные нотки Сева, — потому, что они не раскроют. Убийцы — матерые волки! Матерые… В этом, я имею в виду, в этом случае.
— А опера?
— Опера? — Сева, подумал, прошелся по комнате. Явно не попадал он в струю. В разном тоне, не в том же ключе, говорили они с Людмилой.
— А ты, я так вижу, Людмила, — задел он ее, — человек увлеченный, а? Азартный?
— В хорошей игре — почему бы и нет?
— Ага! Вот, неравнодушный ты человек, — это точно. С тебя началось! Представь, ты прошла бы мимо… Какой механизм закрутился! Какой резонанс! А не ты — и не знал бы никто, что убит на земле человек. Представляешь!
— Ральф… — уточнила Люда.
— В милицию он не пошел бы.
— Полагаешь, что он о милиции думает так же, как ты?
— Может быть, — рассмеялся Сева, — Так вот, человек мой азартный…
— Неравнодушный.
— Неравнодушный! Пари предлагаю.
— Да-а? — улыбнулась Люда, — Пари? И на что же?
— Творческий ты человек, Людмила! Что говорить — творческий! Ведь не спросила — о чем?
— Это, скорее — практичность, Сева. Не творчество.
— Милый мой человек, смелый! Спорим на романтический ужин с музыкой Листа и со свечами. Спорим?
— И где это будет: Лист и свечи? В твоей квартире?
— В моей!
— Серьезный залог!
— Отступишь?