Станкевич
Шрифт:
— Ты вырос без мамы?
Мац, владея собой, удивление скрыл: — А знал бы иначе я зону, тебя и тебе подобных?... — он встал, и сказал, разминая в руках сигарету, — А ты, старшина, из меня убийцу лепишь! Мотивы нашел, угрозы, мои «битки в шею»… Да чтоб я, черт возьми, считал ремесло твое легким, как это считаешь ты!
Мац вышел, и закурил на веранде. Рассматривать там было нечего: небо и горизонт. Но, в небе, и за горизонтом, каждый видит по-своему, что-то свое. Иногда заглянуть туда надо… А Мацу, сейчас, даже очень надо: Он курил и блуждал нервным взглядом вверху или там — вдалеке. Он — второй, в
— Протокол, старшина, — спросил он возвращаясь, — писать будешь?
— Нет, писать ничего не буду.
«Что-то не досказал, — понимал, возвращаясь, Потемкин, — Он знает больше, а может быть — все!». Потемкин крутил баранку, стучал по ней пальцами, и размышлял: «Искать, — думал Потемкин, — надо будет в тумане, который пускают такие как Мац, и другие, которые знали погибшего. Знали на уровне, который ладонью в воздухе показал участковый. Да не было уровня выше: туман, как известно, плавает по низам. И чем ниже туман — тем гуще…».
— Ух-х-м! — прошипел Потемкин. И пряча эмоции закурил. Взгляд скользил по деревьям посадки бегущей навстречу, по двум сторонам дороги. Деревья как люди — разные. Тысячи их пройдут перед взглядом, пока он в пути. И ни одного из них не различит Потемкин. Ни об одном из них даже вспомнить, не то что сказать, ничего не сможет. Для этого надо остановиться и рассмотреть их.
«А остановиться, — итожил Потемкин, — не увидеть всего остального!»…
Снова думал об остывающей, только что пережитой беседе. Крепла уверенность: вот она, искорка в тайных глубинах, в потемках чужой души. Искорка, свет которой способен пролиться истиной. Пусть даже крохотной долей истины…
Не сводя глаз с дороги, опять закурил, и вместо удовлетворения от верного хода мысли, вдруг ощутил безысходность. Горькую, как, может, дым, набежавший на лобовое стекло. «А как вынуть искорку?» — мысль об этом казалась вдохом без выдоха: так же кружила голову, тяжестью наливала руки.
Что делать? — не знал он. От этого стал сомневаться: не зря ли затеял все это вообще? А если учесть, что ведь это — цель…
Стал бы сегодня кто-то завидовать человеку, который курил сигареты одну за другой, и завершал путь потому, что работал мотор и крутились колеса, и сам по себе приближался конец маршрута? «Недостижение цели, — это бесцельность!». Простой и нерадостный вывод, вез с собой из поездки, Потемкин.
***
Она наблюдала, как утренний ветер волной шевелил пелену занавески в открытом окне. «Каково же, — хотелось понять, — тому человеку теперь?» Почему-то о нем думалось больше. Не о том, бывшем жителе нашей планеты, который ушел в мир иной. Осталось внизу, по частям, тело бренное. «Бренное» — в самом буквальном смысле. Что ж, каждый судьбу свою делает сам: только тайный уход одного, мог уберечь от краха судьбу другого, — ведь все судьбы связаны. Связаны ближе намного, чем кажется. И невидима связь, часто лишь потому, что от глаз посторонних ее прячут тайны. А убивший убийцей быть не собирался: убил негодяя! Спонтанно… В планах его были, есть, и еще могут быть, нужные чем-то, кому-то, земные дела… Небо молчало всегда, и теперь промолчит. Но, как быть со справедливостью? Сложный вопрос. Вообще, существует она в природе, или обретена человечеством?
Наблюдая, как утренний ветер волной
Волны невидимо и безбрежно царили за окнами. Штиля в этом движении нет, да и мало кто, вообще замечает его: так, колебания легких предметов его выдают иногда… Но полного штиля нет, и законы незыблемы, независимы от человека, — потому, что не изобретены им... И справедливость иная… Убил человек негодяя — законы изобретенные вряд ли поймут, а справедливость иная, — есть она, и она промолчит.
Она понимала все: ведь она — человек. Погибший был человеком… И у погибшего кто-то остался, а все судьбы связаны… Поколебавшись, она решила: «Все же, Потемкину надо будет звонить!».
***
Потемкин, подумав о том, что вчера пережил свой самый не лучший день, за последнее время, сегодня приободрился. Он понял, чем тот вчерашний стресс был вызван. Просто, вчера, впечатленный услышанным от Кирилла, да приложив крохи той информации, которую микропесчинками золота, как-то и сам «намыл», — ну, в разговоре с мамой погибшего, например… Так вот, понял он, взвесив все это, что в его руках — это все, бесполезно! Он почувствовал: те отправные моменты, зацепки, на которых раскрыть преступление можно, — они уже есть. Они рядом, или даже — в руках. И сыщик, из тех, кто эту работу знает, на месте Потемкина, мог бы все это развить, упорядочить, вставить недостающие звенья — и вот!... А Потемкин, — он не умел! Элементарно. Надо было признать это.
Но он признал, значит — понял. Уже хорошо: понял, — значит теперь с этим можно что-нибудь сделать.
«Усердие буду включать! А что остается, если уметь — не умею? И намывать, намывать эти микропесчинки, еще. По принципу: больше — лучше! Времени — не жалеть! А потом разберемся…». Мудрее он становился, день за днем: «Лучше использовать способ, не самый лучший — но тот, который доступен. Пока же доступен лишь этот…».
***
— Вас зовут Оля, а Вас — Сергей, — поздоровался и уточнил Потемкин. — Я — Георгий Артемович, из уголовного розыска. О вашей профессии — улыбнулся он, оглядев интерьер, сделанный, наверняка, руками этих людей, — спрашивать даже не надо...
— А, это, — сказал Сергей. — не проблема! Мы же художники. Да и возможности есть — завод за спиной.
— С хозяйкой Вам повезло.
— Да, — ответил Сергей. — Это так, повезло Будете об Алексее спрашивать?
— Да.
— А я спрошу, можно?
— Спросите.
— Человек, которого мы называли, не убивал его?
— Думаю, это был другой человек.
— А его хоть нашли? Кто такой он?
— Нашли. Спасибо.
— Несерьезно, скажу Вам. Вы должны уже что-то знать. А до сих пор только думаете...
— Закурю, позволите?
— Да, нет проблем!
— Скажите, а что, Анна Ивановна ремонт сама делала? Вас не просила о помощи?
— Нет. А почему Вы спросили? Мы два года ей предлагали. Она отказывалась.
— А вот нас не было — к родителям ездили на неделю, она вдруг сама все сделала, — заметила Ольга.
— Когда это было?
— Да., в марте и было.
— Сын ей помогал?
— Нет. Точно, не помогал. Его уже не было. Ну, не знали тогда, что случилось, но — уже не было.