Сталки. Лес
Шрифт:
— А чихать мне на неё, — отмахнулся Стан. — Я тут подумал: Ксюня любит тебя, Лина любила Квильда… может быть, мне с этим делом просто не судьба, а?
— Возможно, — сказал Лас и подошёл к двери. Произнёс напоследок: — Помни, что я тебе сказал: иди на восток. — И он вышел, оставив сврестника уединённо дожидаться, когда приговор приведут в исполнение.
* * *
— …Как грустно, — сказала Ксюня. — Вас было четверо, теперь осталось двое. И всё из-за него.
— Стан
— Тебе что, не жалко Квильда?!
— Жалко. — Лас пожал плечами. — Но знаешь, Стана мне тоже жалко. Только подумай: вечера наедине со сталочками накрылись, все были против него, а ему самому не удалось — в отличие от Плюща, будь тот на месте Стана, — продумать, как со всем этим справиться. Он решился на крайние меры — и облажался. Так что его можно разве что пожалеть.
Лас и Ксюня стояли бок о бок на восточной окраине селения, рядом с домом Ласа, и наравне ещё с парой десятков любопытствующих дожидались, когда сюда приведут Стана и навсегда выпроводят его из деревни. В отличие от всех остальных (и даже, скорее всего, Ксюни), пришедших просто поглазеть на приведение в исполнение вынесенного Советом велков приговора, Лас решил присутствовать при изгнании Стана, чтобы проводить своего, как он надеялся, нового старого друга и поддержать его в такой трудный момент. И Лас надеялся также, что Стан отплатит ему за это добром, а именно — помощью в разгадке тайны той непонятной железяки.
— Пожалеть можно, — согласилась с ним Ксюня. — Но простить… не знаю. Я бы не смогла.
— А ты попробуй — вдруг получится?
— После всего, что он сделал нам с тобой и Лине с Квильдом?! Ты шутишь?!
— Разве ты такая злопамятная? Надо уметь прощать — и, возможно, другие это оценят.
— В том-то и дело, что — возможно…
— Если что, я его простил.
Ксюня не стала издавать очередное изумлённое восклицания — всё отразилось в её глазах, когда она, услышав эту реплику, потрясённо взглянула на Ласа.
— И тебе советую, — продолжал тот. — Если долго держать в себе зло, оно разъест в тебе всё твоё добро, а само останется в тебе, и в итоге будет только хуже — главным образом тебе самой.
— Что ж, — вздохнула Ксюня, — я тоже попробую его простить. Но ничего не обещаю.
— И этого достаточно, — улыбнулся Лас — и приобнял сталочку за талию. — А как у нас с решимостью? Ещё не готова?.. — Ксюня промолчала, и подсталкру показалось, что это значит — «нет». — А что так?.. Сколько, кстати, тебе осталось до совершеннолетия?
— Год и тридцать четыре дня, — сказала Ксюня. — Я родилась в четвёртый день осени. — Девочка посмотрела Ласу в лицо и заметила отразившийся на нём неподдельный интерес. — А что?
— А я — в шестьдесят седьмой.
— Для чего ты мне это говоришь?
— Просто чтобы ты знала. Мы оба, получается, родились осенью…
— Лас, — вдруг повернулась к нему Ксюня. — Я отказываю тебе в… этом
— Может, пока и не должны, — задумчиво проговорил Лас, глядя куда-то вдаль. — Может, ты и права… Знаешь, а сталкатлон никто не отменял, так что мне всё же придётся заниматься день и — иногда — ночь… Слушай, а как твой Старик? Продолжает меня ненавидеть?
— По-моему, теперь не только тебя, но и вообще всех, — вздохнула Ксюня. — Сегодня после заседания он пришёл домой сам не свой, достал из тайника в полу кувшин самогона — у нас в доме знаешь сколько этих тайников!.. как будто все члены семьи за последние двести лет считали своим долгом что-нибудь где-нибудь там спрятать… — короче, достал он кувшин и (поверишь, нет?) одним махом вылил его в себя. Я не стала спрашивать, что у него там стряслось (наверняка что-то неприятное), потому что в таком состоянии он способен на всё, и тихо смылась. Не знаю, как он будет себя вести, когда я приду домой, — надеюсь, будет спать…
— О чём речь, — можешь сегодня переночевать у меня: я всё равно один живу…
— Нет, ты что! Если он ночью проснётся, а меня нет, — это же ужас, что тогда будет!..
— Как всё сложно…
— Тихо, — вдруг прошептала Ксюня. — Идут!
Это Лас уже и сам видел. Опального подсталкра — всё ещё со связанными руками — вели велки Зор и Круз: один шёл впереди, другой — позади, держа концы верёвки, стягивающей запястья Стана. Шли медленно, чтобы все могли вдоволь на это полюбоваться. Всё-таки это не хухры-мухры, а событие — пусть и не очень приятное.
«Процессия» остановилась примерно на середине пространства между домами и лесом; стали расступились: становиться на пути у велков и убийцы никому не хотелось. Велк Зор развернулся, оказавшись лицом к лицу со Станом, и проговорил, соблюдая какой-то ритуал:
— Подсталкр Стан, ты приговариваешься к пожизненному изгнанию из деревни. Желаешь ли ты что-нибудь сказать перед этим?
— Нет, — подумав, ответил Стан. — Ничего.
— Так как твой мачет, ставший орудием преступления, был утерян, я вручаю тебе свой старый. — С этими словами велк достал из-за пазухи ещё одни (помимо тех, что висели на поясе) ножны с десятивреховым «ножичком».
Круз развязал руки Стану и отступил на шаг. Стан принял от велка Зора оружие и слегка поклонился, благодаря.
— Отныне и навеки ты не имеешь права входить в Сталочную под угрозой смерти. Также ты будешь убит при обнаружении в лесу. Отныне ты не сталк и не подсталкр. Иди в лес, и да пребудет с тобой Первосталк.
Велк Зор отошёл в сторону, открывая Стану путь в лес. Бывший подсталкр надел ножны на пояс и неуверенно пошёл навстречу пугающей неизвестности леса к востоку от деревни. У границы травы и деревьев он приостановился и — подмигнул Ласу. А потом глубоко вздохнул и вступил в лес. Через несколько мгновений его уже не было видно: солнце заходило, так что в лесу царил быстро сгущающийся мрак.