Сталь
Шрифт:
Так вот об этом он думает? Значит, вот что это — только его вечное желание всех на свете спасти?
Я помню пса, которого много лет назад он подобрал, выходил и оставил жить у матери за городом, после того как щенка избили и испачкали в краске. Он назвал его Бо, как Боинг, и это пушистое, словно медведь, существо, оказавшееся породистым Хатико, отплатило ему безграничной любовью.
Так я, получается, тоже Боинг? Этого он от меня ждет? Благодарности?
Становится мерзко на душе, во рту появляется привкус горечи.
Егор
— Меня не надо спасать, — цежу я сквозь зубы, и наши взгляды скрещиваются, как пушки ковбоев с Дикого Запада, но нам обоим приходится прервать дуэль на пару минут, чтобы заказать еду.
— Почему? — Егор продолжает первым. Он задает, казалось бы, очевидный вопрос с непроницаемым лицом. — Тебе нужна была информация, у меня был для этого ресурс. Сама же сказала — если бы я не захотел, то не сделал этого. Не помог бы тебе.
— Так это процессия по искуплению грехов? — бью прямо в лоб намеками о прошлом.
А что мне еще остается в неравном бою?
— Ты можешь считать это чем угодно, — отвечает он плоско.
Егор спокоен, а я нервно поправляю волосы и чешу запястья.
— Я благодарна тебе, — произношу пафосно как никогда, просто потому что обязана так сказать, — но надеюсь, на этом наше взаимодействие закончится.
И я сама с трудом не кривлюсь от наигранной формальности моей речи. Я правда не знаю, как иначе поставить жирную точку в этой холодной войне.
Которую ты ставить совсем не желаешь.
Для протокола: я искренне ненавижу гнусавый голос моего разума. Его, черт возьми, не проведешь.
Глава 15
Когда приносят еду, я немного отвлекаюсь, потому что у меня появляется новый повод понервничать. Я делаю вид, что ковыряю салат, даже что-то режу в нем и подношу вилку ко рту, но не ем. У меня всегда так — в стрессе срабатывает какой-то затвор, и кусок не лезет. Тем более горло сводит напротив того, с кого все это началось.
Я не виню Егора, я ведь сама сделала это с собой, но от этого обида меньше не становится.
В детстве я была довольно пухлой. Даже когда мы начали встречаться со Стальным, я комплексовала из-за веса, хотя сейчас, глядя на старые фотографии, я понимаю, что напрасно изводила себя диетами. Стесняться мне было нечего — на снимках я выглядела здоровой и счастливой, с красивыми округлыми щеками и налитой грудью. Не такой, как сейчас, усохшей копией. Только кто бы мне тогда объяснил, что голодание вплоть до обмороков с последующими периодами обжорства, до добра меня не доведут.
После ухода Егора я замкнулась в себе, и мое недомогание приобрело по-настоящему нездоровый оттенок. Мне было очень плохо, и в какой-то момент я отказалась есть совсем. А потом за ночь опустошила холодильник, и меня увезли на скорой. Хотелось бы сказать здесь — конец истории, но это было только началом.
Лечилась я долго и нудно.
Не было…
— Значит, радио? — Егор вырывает меня из зыбучих песков воспоминаний. Он говорит, с умным видом разрезая стейк, пока я вилкой по всей тарелке ловлю кедровые орешки и подолгу жую каждый из них. — Я так понимаю, для тебя это серьезно, раз ты посвятила этому всю себя.
У нас тут соревнования по красноречию, да? Приподняв вопросительно бровь, я жду продолжения.
— Бросила мехмат, — напоминает он мои же слова, — шантажировала меня.
— Даже не пыталась, — влезаю я с комментариями, которые Егор игнорирует.
— Я слышал твои ночные эфиры. Нужно действительно любить то, что делаешь, чтобы не спать ночами напролет. Уж я понимаю, о чем говорю.
Подождите, что? Он слышал? Мои ночные эфиры? Это же было давным-давно! Я даже застываю с открытым ртом, так меня поражают его слова. И, кажется, на моем лице можно прочесть все вопросы бегущей строкой.
— Я очень часто ездил ночами на работу и обратно. Твои передачи слушать было веселее, чем музыку, от которой клонило в сон.
Боже, он и правда слышал? Я судорожно — и бесполезно — пытаюсь вспомнить, что могла болтать и могла ли говорить что-то о нем. Но меня отвлекает одна-единственная мысль: он слушал. В то время как я избегала его всеми силами, он слушал меня. Я и правда маленькая обиженная девчонка.
Запивая съеденный лист салата, похожий по вкусу на бумагу, я молю сладкое вино, чтобы оно быстрее развязало мне язык, а то пока приходится выдавливать из себя каждое слово.
— Ты говорил в интервью, что тебя нельзя назвать героем, хотя все это признали. — Задумавшись, я верчу тонкую ножку бокала между пальцев и пытаюсь найти подсказки в заломе бровей и пристальном взгляде Егора. — Что за ложная скромность?
Какая-то неизвестная эмоция вспыхивает и тотчас гаснет в его глазах. Он кривит губы, будто ему неприятно или даже больно.
— Я просто выполнял свою работу — ни больше, ни меньше, — отвечает твердо, и в его словах ни капли сомнения. — Я сделал, что смог, и не факт, что нельзя было лучше. Уверен, многие на моем месте…
— Ты всех спас, победителей не судят.
— Мне повезло, — упрямо возражает Егор. — Всем нам повезло. Я принял решение, которое противоречит инструкциям — сел вне полосы без шасси. Я вылетел с предупреждением о птицах — хотя о них у нас предупреждают почти каждый раз. Сделай я что-то иначе, и исход был бы другой. Лучший, худший — я не знаю.