Сребропряхи
Шрифт:
Министерство сельского хозяйства заявило протест, потребовало фильм запретить, а режиссера привлечь к ответственности. Сперва фильм так и остался лежать на полке, и можно было предположить, что Мадис Картуль свою карьеру постановщика закончил. Однако через полгода ленту прокрутили (кто этому посодействовал, установить не удалось) для одного весьма высокопоставленного товарища, который нашел, что «Хозяева» — действительно фильм чрезмерно резкий, однако, несмотря на это, он заостряет внимание на весьма опасном явлении, еще не типичном, но все же реально существующем. Фильм просмотрели в различных инстанциях и пришли к выводу, что его можно показывать. Мадис Картуль согласился на купюры, только просил один экземпляр оставить
Конечно, Карлу-Ээро это не понравилось, тем более что спустя год фильм в исправленном виде прошел по всей стране и привлек к себе внимание. Да, но и это тоже, установил ретивый аналитик, не дает исчерпывающего объяснения моей неприязни к Мадису. Наверное, между нами существует необъяснимая смертельная вражда, нечто похожее на вражду кошки с собакой.
Когда человек способен так здраво рассуждать о взаимоотношениях с другими, он вполне доволен собой. И Карл-Ээро был доволен. Я не радуюсь провалу Мадиса, великодушно решил он, но, будучи честным с самим собой (таково ведь правило!), я все же вынужден признать, что приближаюсь к съемочной площадке с известным чувством удовлетворения. Вот будет потеха с этой патриотической песней в прелестном исполнении Сокуметса!..
— Ты должна играть острее! — поучал Мадис Картуль смородиноглазую дворянскую барышню с роскошной косой. — Ты ненавидишь этих хамов всеми силами своей мизерной душонки и упиваешься этой ненавистью. Ты читала «Второго Иозепа» Эдуарда Вильде? Ну так вот, ты тоже любишь охоту на зайцев с кнутами, ты любишь смотреть, как собаки рвут кошек на куски. Благодаря хорошему воспитанию ты не просто фурия, а утонченная фурия. Так что давай поострее!
А Сокуметсу он посоветует играть так, чтобы можно было поверить, будто идея запеть возникла у него только сейчас.
— Понимаешь, ты балагур, но, коли беда пришла, у тебя смекалки хватит. Вот так!
«Балагур»? — удивился Карл-Ээро Райа. Абсолютно неверное толкование! Камердинер ни в коем случае не балагур. В нем должна быть величественность (гмм, ну, от этого старого прохиндея величественности не дождешься!), он страдалец, над которым издеваются, он распятый Христос, толпа злорадствует, а он возводит свои мудрые карие очи ввысь, не смотрит на своих мучителей. (Господи, помилуй, почему все-таки Картуль выбрал этого придурка Сокуметса?) Вдаль и ввысь смотрит камердинер и вдруг в нужный момент неожиданно для всех запевает что-то странное, совершенно чуждое европейскому слуху, что-то протяжное, вроде руны.
— Мотор! Камера!
Уже начали. Две посмеивающиеся молодые дамы замечают стоящего на лестнице камердинера, они о чем-то перешептываются. Вот они посвящают в свой план остальных, и камердинеру дают приказание потешить господ. Ах, он не знает как? Весьма печально. Ну, мы можем немножко помочь. На него надевают чепец, а в руке пусть он держит сковородку. Сокуметс и вправду смешной, господа хохочут до упаду, тарелки с жарким отодвинуты в сторону. Хе-хе, какие все-таки умницы девушки, славную шутку придумали! Да, течет еще в наших жилах голубая кровь предков!
Между прочим, Сокуметс — настоящий талант, отмечает Карл-Ээро Райа. Играет он совершенно естественно. Жаль только, не то, что надо. Он беспрестанно улыбается своей дурацкой улыбкой, словно какой-то угро-финский Швейк. Да. но как отсюда перейти к патриотической песне? Карлу-Ээро теперь даже жалко, что такая чудесная сцена должна
Так. Теперь камердинера обрядили форменным шутом. Да, но шуту ведь не пристало петь дорогую эстонскому сердцу народную песню! Это уже не просто безвкусица — это сущая насмешка над внутренним превосходством эстонца. Стоп, хочется крикнуть Карлу-Ээро Райа. Неужели Картуль и впрямь круглый дурак?
— Одну estnische Volkslied [9] , — требует смородиноглазая барышня. О, она умеет наслаждаться! Если бы в обычае были публичные казни, такие женщины наверняка целые дни просиживали бы возле гильотины.
9
Эстонскую народную песню (нем.)
— Silentium ad cantrum! [10] — орет молодой усач, обвивший рукой талию главной истязательницы.
— Volkslied! Volkslied! — скандирует полупьяная компания. У одного совершенно лысого барина монокль выпал из глаза и повис над тарелкой, мертвецки бледные ланиты графа из Туповере покрылись розовыми пятнами. Он тянется ухом ко рту своей благоверной, хочет что-то выяснить. Но матроне сейчас не до него. Раскрасневшаяся, она утирает пот и словно не замечает, что рука сидящего рядом солидного военного вроде бы случайно улеглась на ее внушительную ляжку.
10
Молчание для пения! (лат.)
А Сокуметс не спешит. Наконец он почтительно произносит — только во взгляде его нет ни капли почтительности, — что сейчас никак не припомнит ни одной стоящей народной песни, а потому, может, господа позволят ему спеть песню, которую весь эстонский люд страсть как любит. «Ну так начинай, чего он там еще дожидается», — говорят господа.
И вот камердинер скидывает с головы чепец и начинает медленно, отчетливо и звучно:
Боже, царя храни-и…
«Это еще что за чертовщина?» — пугается Карл-Ээро Райа. Пугаются также бароны и господа помещики. Раздаются выкрики, требующие прекратить кощунство, но Яан Сокуметс сбрасывает с себя шутовской наряд и продолжает петь, верноподданнически вытянувшись в струнку, государственный гимн империи. В компанию остзейских баронов затесался один русский генерал. Немецкий язык он знает плохо и чувствует себя не в своей тарелке. К тому же он уже навеселе. И вот генерал с величавой медлительностью поднимается с места и вызывающе застывает по стойке «смирно». Что остается делать прочим офицерам? Они тоже встают. По одному, неохотно, кажется, вот-вот лопнут от злости. Что поделаешь, друг любезный, царя надо почитать… Здесь, конечно, Ostseeprovinz, веками хозяйничали здесь остзейские бароны, однако формально и этот кусочек является частицей великой империи. Никто не может обвинить камердинера в святотатстве, шутовские тряпки он бросил, величаво звучит его сочный баритон, испрашивая у божественных сил здоровья и долголетия батюшке царю.
А вот и фейерверк, с шипением и треском взлетают ракеты, торжественно крутится огненное колесо. Зеленые вспышки бария и фиолетово-красные стронция высвечивают лица господ, бросают на них мертвенные тени. Кто это устроил иллюминацию в такой неподходящий момент? Повелитель огня, где твоя голова! Но, поглядите-ка, распорядитель праздничной феерии тоже стоит, вытянувшись, и даже тихонько подпевает — это аптекарский ученик, сын мужика, его посылали в Петербург на выучку. Чем же он виноват? Ведь гимн прямо-таки требует помпезного освещения.