Сполохи (Часть 3)
Шрифт:
– Мать честная!
– воскликнул Лунка.
– Да это никак князь Кропоткин наших ведет!
– Эге-гей, братцы!
– заорал Фомка.
– Шибче шагай, не то обгоним!
– Молодец Егорка, - проговорил Лунка, - поднял-таки товарыщей. Нашей силы прибавилось.
Когда подошли к воротам, капитан Кропоткин выехал вперед, напыжился.
– Солдаты полка Аггея Шепелева здесь?
Раздались редкие отклики:
– Тута!
– А чего надоть, князь?
Кропоткин подбоченился, выставил бородку.
– Приказываю встать строем на охрану дворца.
– Хо-хо-хо-о!
–
– В шею его!
Капитан растерянно замолчал. Из-под железного шишака по запыленному лицу струился пот, пересохшие губы неслышно шевелились. Ему говорили солдаты, состоявшие под его командой:
– Уйди, князь, уйди от греха. Неровен час, зашибут насмерть.
Капитан уже не различал в толпе тех, кто пришел с ним, и с ужасом соображал: "Батюшки! Да как же это я опростоволосился?.. Ведь не я, они меня сюда привели!.." Чьи-то узловатые пальцы с грязными ногтями осторожно, но сильно взяли его за запястья, и он тут же выпустил поводья. Потом он уже не помнил, как очутился на земле. Мимо проходили, посмеиваясь, мужики, посадские люди, какие-то оборванцы, солдаты из его роты и роты капитана Панфилова. Князь стоял как оплеванный, и, когда наконец полностью осознал, что произошло, чувство стыда и детской беспомощности охватило его. Ничего не видя перед собой, он доплелся до ограды, прислонился лицом к холодному камню и, опустив голову, тихо заплакал...
Навстречу толпе спешил грузноватый седеющий боярин в шелковом опашне Стрешнев. Не отступая от него ни на шаг, придерживая короткие шпаги, двигались несколько урядников из полка Шепелева. Среди них выделялся своей громадной рыжей головой Кондратий Песковский - удрал-таки в Коломенское.
Боярин бесстрашно остановился перед толпой, развел короткие руки.
– Люди московские, ай случилось что?
Мартьян Жедринский, нехорошо усмехаясь, сказал:
– Ты, боярин, дурнем не прикидывайся.
Стрешнев сжал зубы, глаза беспокойно обегали толпу. Он и сам понимал, что задал дурацкий вопрос. Опустив руки, он уставился в рябоватое лицо Жедринского.
– К государю челом бить? Нет здесь государя. Уехал...
– Брешешь, боярин!
– выкрикнул Нагаев.
– Сей же час доложи царю, что московский люд желает с ним побеседовать.
Стрешнев отпрянул в сторону.
– Эй, стрельцы, ко мне!
– Я тебе покажу стрельцов!
– из толпы вывернулся Лунка и с клевцом в руках бросился к боярину.
Стрешнев и урядники, толкая друг друга, кинулись в ворота, заперлись. В это время раздался крик:
– Государь тут, обедню стоит в Вознесенской!
Народ хлынул к церкви Вознесенья. Обступили храм, лезли на крыльцо, карабкались по карнизам. Егорка протиснулся по лестничным переломам в первые ряды. Охрана, состоящая из десятка стрельцов, была смята, народ подступил к притвору. В густом полумраке церкви были видны лишь переливающиеся тусклой позолотой и серебром боярские и церковные одежды, поблескивали золотые росписи на стенах, лепные украшения царских врат, древний иконостас, паникадило.
Некоторое время горожане и бояре молча смотрели друг на друга.
Но вот золотисто-парчовый рой расступился, и перед Егоркой появился человек в богатой одежде.
– Государь, - раздался голос Жедринского, - народ московский требует предстать перед ним.
Всколыхнулась парча на царской груди, вспыхнули лалы3. На мгновение загорелись гневом царские очи, но сразу же ласковая улыбка зазмеилась на тонких губах.
– Ступайте на двор, - тихо проговорил он, - я следом.
Народ попятился от дверей. За спиной государя торопливо зашептал тесть, Илья Данилович Милославский:
– Алеша, милый, не ходи туда! Ох, не ходи... Разорвут!
Царь, не оборачиваясь и продолжая улыбаться, зло оборвал тестюшку:
– Молчи! Наворотил дел - сам нынче берегись. Слышишь, о чем чернь вопит? Головы твоей требует! Скажи Ртищеву, Хитрово Богдану, родне своей пущай прячутся у царицы, у царевен, хоть у черта, прости господи, но сидят тихо. Сам пасись пуще всего. Поймают - убьют... Ты тут, Собакин?
– Тут, государь, - по-змеиному гибкий узколицый стольник, словно крадучись, приблизился к царю.
– Что есть духу скачи незаметно в Москву, собери стрельцов, всех собери - и сюда!
Илья Данилович схватил было зятя за рукав, чтобы остановить, но царь вырвался и не спеша стал спускаться с крыльца.
Остановившись на нижней паперти, царь глянул вокруг себя, и сердце у него задрожало, ноги стали ватными. Всюду, куда ни падал его взор, видел он свирепые разгоряченные лица и тысячи глаз, горящих страшным огнем. Он отшатнулся, но остался на месте, понял, что стоит ему сейчас повернуться спиной, как его убьют. Для этих людей нет сейчас ничего святого, и царь им не царь - одна видимость. Он снова выдавил слабую улыбку, всем своим видом постарался выразить добросердечие и кротость. Чему-чему, а этому он выучился за семнадцать лет царствования.
Видя, что Жедринский медлит, Лучка Жидкий выдернул у него из-за пазухи подметное письмо, положил в шапку и с поклоном подал государю. Безотчетным движением царь принял бумагу, а Жедринский сказал:
– Государь, весь мир требует, чтоб ты это письмо вслух прочитал и велел тотчас изменников, виновных в чеканке медных денег, пред собой поставить.
Стоявший рядом Егорка заметил, как мелко дрожали пухлые, с веснушками царские пальцы, и вдруг до него дошло: "А ведь он нас боится, государь-то!.. То-то! С народом не шути!" И он смело глянул в глаза Алексея Михайловича.
Мысли у царя путались. Он продолжал улыбаться и к ужасу своему понимал, что выглядит дурак дураком. Шум в толпе усиливался.
– Выдай нам Ртищева!
– Милославских подай, кровопивцев, мы им суд учиним!
– Эй, государь, решай поскорее, некогда нам!
– Изменникам - смерть!
Царь словно очнулся от тяжелого сна, стал тихо говорить:
– Идите с миром домой, люди московские. Верьте моему слову: разберусь. Ступайте по домам. Просьбишки ваши сполню. Возвернусь в Москву - суд учиню...