Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
Бориске не верилось, он недоверчиво покачал головой.
Корней стиснул ладонями лицо, провел ими от лба до подбородка.
– Опосля того отдали меня под начал старцу Герасиму Фирсову. Прославился сей чернец тетрадками своими о перстосложении. Я те тетрадки чёл, да умного в них отыскал мало, поелику1 книг больше Герасима ведаю. Что толку исписывать бумагу изречениями из древних преданий, коли собинных мыслей нет!.. Однако время подошло - с Никоном сцепились. Тут-то и объявилась цена тетрадям Герасимовым. А сам он бражник и коварник2 отменный...
Бориска
– Бежал бы ты отсель, Корней. Давай-ко вместе! Делом займемся, будем, как батяня, суда строить.
Дрогнула братухина спина, напряглась.
– Сызнова государево тягло нести? Ныне на поборы не напасешься. Соборное Уложение поперек хребта всем легло. От него не токмо миряне, монастырь стонет.
– Он понизил голос.
– Слышал я, будто Никон супротив Уложения восстает...1
За окошком стемнело. Фитилек в лампадке горел крохотным огоньком кончалось масло.
– Неронов баял про конец света. Неужто скоро?
– задумчиво произнес Бориска.
– Кто знает... То не нам - богу ведомо. А тебе еще раз советую: покинь Неронова, обманешься.
– Я слово ему дал. Провожу, куда идет, а там видно будет.
– Ну, гляди сам. Я ведь тебе ныне замест отца. Ежели худо станет, вертайся сюда, пособлю чем смогу.
Бориска помолчал малость, потом молвил:
– Что-то все у вас, в церкви, перепуталось. Сам-то ты кого держишься? Может, Никона?
Корнея было едва слышно.
– Хулят Никона, что многого требует от братии. А коли вдуматься, патриарх - вострого ума мужик. Шутка ли: зажать в кулаке всю церковь да вровень с царем встать! Не каждый такое сможет. И ведь как в сказочке: жил да был крестьянский сын Никитка Минич... А теперь? Сам великий патриарх, великий государь Никон!.. Мне судьба Никона покоя не дает. Иной раз вопрошаю себя хватило бы сил моих, чтоб достичь того же?
– Высоко метишь, братуха.
Корней, словно не расслышав Борискиных слов, продолжал:
– Противятся Никону лишь по злобе да по неграмотности. Я прочел хартейных книг довольно и столько путаницы и разнословицы в богослужебных чинах нашел, что за голову взялся: как это мы умудрялись до сих пор службу церковную править?.. Никону надо в ноги кланяться, благодарить, что единство чинов богослужебных ввел, а безграмотных попов - гнать в три шеи.
– Ты, стало быть, за Никона.
– Я умных людей уважаю, а дураков промеж нашего брата весьма довольно, ежедень зришь глупые хари.
– Неронов тоже умной.
– Может быть... Однако духовно слаб отец Иоанн.
– Да ведь он патриарха в глаза лаял.
– И я бы лаял, кабы турнули меня с теплого места.
5
В келье архимандрита по случаю приезда Неронова был пир горой.
Настоятель восседал в кресле с высокой спинкой и обтянутыми бархатом подручками2 за торцом широкого стола, покрытого тканой скатертью и уставленного винами и закусками. Десную3 от него, сцепив пальцы у подбородка, в кресле поменьше горбился отец Иоанн. Жгучие глаза полуприкрыты, лицо бесстрастное: не поймешь, о чем думает
Сумерки не могли пробиться сквозь вагалицы4 в окнах, но, благодаря нескольким шандалам5 с зажженными свечами, в келье было довольно светло. Свечи будто нарочно были сдвинуты к тому краю стола, за которым сидел Неронов.
Отец Илья собственноручно наполнял вином чаши и кубки и зорко следил за тем, чтобы суды1 гостя не пустовали. Очень хотелось настоятелю разговорить Неронова, но тот пил мало, закуску едва щипал и помалкивал, изредка бросая скупые слова.
Поначалу речь зашла о монастырском хозяйстве. Архимандрит, удрученно качая бородой, жалобился на малые доходы, на то, как трудно стало с податями да сборами, а сам исподволь подводил говоря к одному: кто всему виной. Намеки подавал, напускал туману. Герасим и Исайя сокрушенно трясли головами, поддакивали.
– Минули дни, когда соловецкой обители настоятель мог творить власть и суд, и расправу чинить по всей вотчине, - говорил отец Илья, потягивая мальвазию2, - нет у нас нонче прав. Титул архимандрита - одна видимость. Бывало, игумены имали боле, чем я. Под новгородским митрополитом ходим! Аки слепцы бредем за поводырем несмышленым. Падем в яму, так оба, и вытащить некому, еще заплюют да дерьмом закидают, прости господи.
– Он опустил кубок3 на колено, наклонился в сторону Неронова.
– Черной ночью Русь окутывается, с надеждою ждем светлого утра. Ужели не наступит рассвета час? За что наказует господь нас грешных?
Герасим Фирсов, видимо, решив, что хватит ходить вокруг да около, взялся за сткляницу с водкой, наполнил малую чашу, единым духом выхлестнул, крякнул:
– Истинно так! Возводит на нас Никон хулу, погрязли-де в пьянствии чернецы соловецкие.
– Он кинул в широко раскрытый рот несколько изюмин. Моя молвь такова: лицемерит Никон, зане4 сам бражничать горазд.
Он перегнулся через стол к Неронову, один глаз совсем сощурил.
– Слыхал я, блудом занимается святейший. Максимову попадью, женку молодую, что у Аввакума жила, в ложнице5 водкой поит и на постелю кладет. Верно ли то, отец Иоанн?
Неронов поднял веки.
– Слух бродит. Сам же оного не зрел.
– Слухом земля полнится, - Фирсов засмеялся, опустился на лавку и снова потянулся к стклянице.
Хмель начал ударять и настоятелю в голову.
– Нет для обители нонче государя российского... Спиной своей заслонил царя от соловецкой обители патриарх, нарекся Великим!
– архимандрит резко откинулся в кресле, вино плеснуло из кубка.
– От кого принял помазание? От бога? Сие от бесей! Величается Никон, забыл, как пороги обивал в келье игуменовой, клянча на строение скита Анзерского. Забыл!.. А я помню...