Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
– Опять челобитья братьям писал, князь Михайло?
– резко спросил он, и рука Львова, тянувшаяся к посудине, застыла.
– А что?
– хмуро ответил стольник.
– Писал. В твоей обители неграмотных иноков, что ворон в поле.
– О чем?
– допытывался настоятель.
– По моему веданью писал, владыко, - вмешался Герасим.
– В грамоте братия спрашивала у Никона, свершать ли молебны по порядку установившемуся. Худого в том ничего нет. Челобитье чрез мои руки прошло...
И снова архимандрит не оборвал Фирсова:
– Виновных за самовольство накажу. И тебя бы надо, Герасим, да правду молвишь, потому молчу...
Герасим с трудом поднялся, склонился, касаясь лбом блюда со студнем.
– Благодетель наш, не осердись, не емли на сердце...
– покачнулся, едва не упал под стол. Исайя его подхватил, кое-как усадил на лавку.
А князь Львов, добравшись до пива, говорил:
– Хоша и воспретил Никон дроженики да питье хмельное держать, а пусть себе негодует. Без хмелю жизни нету, от скуки в вашем монастыре, яко муха, подохнешь. А извету не боись, отец Илья. Кто и наклепает, тому едино веры на Москве не будет. Не верит она, матушка, слезам-то.
– Князь отхлебнул из братины, подмигнул архимандриту.
– А, видно, люб ты Никону, отец Илья, коли он два лета назад не изринул тебя из обители.
Лицо настоятеля покрылось красными пятнами. Стольник же, хрупая малосольным огурчиком, уставился на Неронова.
– Так-то, Ивашка... Был на отца Илью извет от соловецкого же старца Сергия, и уж думали - карачун Илье... Ан нет!
– Львов показал кривые зубы.
– Замяли дело, воеводу архангельского вкупе с дьяком, кои прикатили суд творить, шугнули отседа... Я, брат, все-о-о знаю... На том государю служил!
– Истинно так!
– невпопад брякнул Герасим.
Архимандрит с досадой метнул взгляд на советника, но взял себя в руки, сдержался.
– Дослужился, - ехидно бросил он князю.
– Я-то на месте, а ты вот у меня в ссылке.
Князь откинулся к стене, ударился головой.
– Не-е, - проговорил он, поглаживая затылок, - я у тебя гость, вино твое пью, брашно1 ем, и смирять меня не дадено тебе...
Тут опять встрял Герасим:
– Старцы за тебя горой, владыко. Соловецкого подворья в Москве строитель Матвей зело2 поносил Никона и по ём злословил, обиды твои обороняя.
Отец Илья кисло улыбнулся. И то ладно, что Львов умолкнул. Недобро, что Неронов слышал князя, недобро: еще возьмет в ум, будто и впрямь люб патриарху соловецкий архимандрит. Чтобы выйти как-то из неловкого положения, он проговорил:
– Старца Матвея довольно знаю. И хоть велел Никон унять его и от причастия отлучить, того не свершил. Верных слуг своих не гоню.
– Погоди, еще возьмется за тебя патриарх, - не унимался князь: он был уже изрядно пьян.
– Меня тож лягнул. И как! Государь не спас. А теперь Никон сам великим государем нарекся... Духовным
Опершись ладонями о стол, он поднялся.
– Никон речет: "Христос повелел апостолам вязать и решать, но архиереи - апостоловы преемники суть. А коли венчает царя на царство архиерей, то и запретить он его мо-ожет... Священство от бога есте, от священства же царства помазуются..." И ныне Никон-то - святейший патриарх всея Руси, великий государь! Возьми-ка его...
– Львов вытянул правую руку, негнущиеся пальцы сложил в кукиш и, поведя мутным взором, заключил: - Един конец крушить надобе Никона, святые отцы... Замыслы ваши сердцем ведаю. Только без бояр с патриархом вам н-не совладать...
Он пошатнулся, вцепился в скатерть и рухнул на лавку.
– Истину глаголит князь, - молвил Фирсов, стараясь подпереть щеку кулаком, однако локоть скользил по столу, - смущать народ надо, другие обители подымать, владыко...
Настоятель с брезгливостью глядел на спящего стольника. Затем повернулся к Неронову, от которого хотел услышать то, ради чего был приглашен протопоп на пиршество. Ежели согласится Неронов восстать с ним, быть по сему, нет - повременить придется. Свою голову подставлять под удар - не в обычаях отца Ильи. При случае Нероновым и прикрыться можно...
Взгляд отца Иоанна обжег настоятеля.
– На Москве патриарх схватил старца соловецкого и мучил его в будни и в красные дни, повелел бить плетьми немилосердно, - проговорил он, не отводя глаз от архимандрита.
– Пошто же ты, отец Илья, глумишься над праведником, схимником анзерским Елизарием?
Настоятель угрюмо теребил цепь нагрудного креста. Эка, куда занесло бывшего протопопа - о старцах печется. Кто мог наклепать ему?.. Герасим?.. А может, Савватий?..
– Негоже так, - продолжал отец Иоанн, - людей любить надо.
Он встал, скрестив руки, обхватил пальцами плечи.
– Патриарх-мучитель творит над служителями церкви поругание: одних расстригает, других проклинает. Быть у него в послушании без прекословия дело беззаконное. Он хочет, чтобы мы у него прощенья просили... Пусть же он у нас просит!
Отец Илья не ожидал такого исхода. Он растерянно взглянул на Фирсова, но тот дремал.
– Прости, отец Илья, - проговорил Неронов, - устал я с дороги, отдохнуть надобе.
Настоятель прикусил губу.
– Исайя, проводи гостя!
Старец выкатился из-за стола, заспешил к двери. Опустив руки и не проронив больше ни слова, Неронов удалился.
Отец Илья хмуро оглядел застолье. На лавке храпел князь Львов. Принесла его нелегкая, нагородил тут всякого, видать, спугнул Неронова. Посвистывал носом Герасим Фирсов. Советничек!
Выбравшись из кресла, архимандрит побродил по келье. Мысли путались в голове. Остановившись около стола, заваленного объедками и залитого вином, еще раз недобро глянул на спящих сотрапезников. "Эх, лопнула затея!"