Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
Архимандрит глубоко вздохнул, вытащил из блюда кусок говядины, стал жевать.
– Мощи... святого Филиппа... уволок... в Москву. Явился, аки агнец: "Богу помолиться желаю у вас, братия..." Помолился! Глазом не моргнули агнец-то волчьи клыки показал: подавай ему мощи вместе с дорогой ракой6. "Как можно!
– кричу.
– Святитель Филипп сию обитель строил, подвижничал, куда же ты нашу славу волокёшь!" Где там... Слушать не хотел. Глянул очами сатанинскими: "Тебе святые мощи лишь обильных воздаяний для. Я же дале гляжу. Первенству церкви в государстве должну
– Через то и патриархом сделался, - вставил Исайя.
Отец Илья одобрительно кивнул головой любимцу.
– Громом с небеси навалился...
Герасим усмехнулся, покачал перед носом, пальцем:
– Не скажи, владыко... Когда пришла отписка от Никона, что желает-де святым мощам поклониться, старец Гурий истину предрекал.
Настоятель собрал в горсть седую бороду.
– Верно... Я того Гурия плетью наказал за ложь несусветную и напраслину. С той поры чую: напусто смирял старца.
– Что наказал, сделал не напусто, - Герасим хитренько улыбнулся, - он и на тебя такое нес...
Неронов, расцепив пальцы, взялся за ковш красного вина.
– Все мы каемся в промахах содеянных. Тако и я многажды просил прощенья у бога за то, что о благочестивом патриархе к челобитной приписал свою руку. Ано врага выпросили у государя и беду на свою шею.
Архимандрит в изумлении уставился на Неронова, старцы - тоже. Герасим даже чавкать перестал.
Отец Иоанн приподнял тяжелый ковш.
– Многие надежды возлагали мы, московские ревнители благочестия, на сего мужа. Однако хитер оказался, горд непомерно и непереносен. Сему примером - судьба моя, отца Аввакума и других ревнителей нравственности. Мыслю, братия, настало время смирять патриарха.
Он поднес ковш к губам, испил самую малость.
В глазах архимандрита зажглись радостные огоньки: наконец-то заговорил утеклец о деле. Однако спешить не след, пущай-ка Неронов еще выскажет свои замыслы.
– Силен патриарх, - осторожно молвил он.
– Бывши в прошлом году на соборе, сиживал я с ним рядом. Беда как силен и власть над архиереями у него твердая. Они словно воск под ним, как хочет, так и мнет. И доброхоты патриарха один другого стоят. Взять Епифания Славенецкого - креста некуда ставить...
– Грек Арсений - тож!
– выкрикнул Герасим, ударяя кулаком по столу. Трижды веру менял басурман! Се не христианин - перевёртыш иезуитский!
Архимандрит нахмурился, хотел остановить старца, чтоб особо не расходился, но раздумал.
– Ему едино как креститься!
– шумел захмелевший Герасим.
– Главным справщиком стал. Так-то!
Неронов молчал, опустив подбородок на грудь.
Герасим пил много, почти не закусывая, и теперь разошелся вовсю.
– Чинов греческих богослужебных не хотим! Любы нам древние русские чины, что в хартейных книгах писаны. Русская старина освящена и оправдана угодниками и чудотворцами. Христианство грекам продано, так почто за ними в хвосте тащиться? Все порушили византийцы проклятые, перевернули, испохабили...
– Герасим стал загибать пальцы.
– Коли
Он собрал пальцы в кулак и опять трахнул им по столу. Зазвенели чаши.
– Будет!
– сказал ему настоятель.
– Сие отцу Иоанну ведомо. Не о том речь. Пора к делу подходить.
Он положил локти на подручки, пристально глянул в лицо Неронова. Взгляды их встретились. За столом стало тихо.
– Мыслю я, отец Иоанн...
– начал архимандрит, но в это время распахнулась дверь, и на пороге появился раскрасневшийся послушник.
– Владыка, сил моих нету!
– выкрикнул он.
– Ссыльный князь Михаиле Иваныч к тебе рвется, одежу дерет. Во хмелю и буен гораздо.
– Ан брешешь!
– раздалось за дверью.
– Пусти!
Оттеснив послушника в сторону, через порог шагнул человек в синей ферязи1 с серебряным шитьем, рукава собраны в складки, ноги обуты в синие же сафьяновые сапоги, голова прикрыта тафьей2. Сивая борода всклокочена, выпуклые глаза налились кровью.
– Долгих лет тебе, архимандрит Илья, - развязно поклонился боярин. Дошло до меня, что гостит у тебя Ивашка Неронов. Порато1 захотелось глянуть на старого дружка.
По лицу отца Иоанна пробежала тень недовольства. Не было желания видеть ведавшего печатным двором царского стольника, у коего трудился он книжным справщиком. Однако делать нечего...
– Велено тебе, князь, в келье безвыходно быти, - заметил архимандрит, нервно постукивая пальцами по столу.
Приход Львова разрушил все планы настоятеля. Выгонять же ссыльного князя было неловко: двести рублев отвалил стольник в казну монастырскую и с братией опять же водится, по злобе может отписать царю чего не надо.
– Бесчестишь ты меня, архимандрит Илья, князем без имени называя. Ну, да бог с тобой, окажи милость, усади. Давненько я так-то не потчевался, Львов кивнул на стол.
"Врешь, бражник, - подумал настоятель, - уже надрался где-то с монасями, и притом довольно".
Он повел рукой:
– Коли явился, будь гостем.
Князь опустился на лавку рядом с Исайей, отыскал взглядом на столе большую братину, налил до краев пивом. Обращаясь к Неронову, поднял сосуд.
– С виданьицем, Ивашка! Позвеним чашами.
Отец Иоанн нехотя взялся за ковш. Позвенели.
– Пьем, Ивашка, за спасение рачителя вотчины соловецкой, архимандрита Илью!
Герасим Фирсов, воспользовавшись появлением князя, с коим бражничал нередко, налил себе и Исайе.
– Благословенна трапеза сия!
Князь осушил братину и, закусывая говядиной, спросил:
– О чем речь держали, преподобные? Небось Никону кости перемывали! Да не молчите. Чую, так оно и есть. Ныне этим везде занимаются... А ты, Ивашка, утек-таки. Хвалю! Я вот и сам думаю, как бы сбежать от отца-то Ильи. А, владыка?
– он пьяно хохотнул и потянулся за братиной.
Архимандрит помрачнел. Не любил он хмельных шуток царского стольника.